Не отпускай меня... (СИ)

— Зоенька, возьми с печки ковшик, помоги Леше... А завтра уж баню затопим.
Какой ковш? Какая печка? Я ничего не соображала.
Но он сам поднял руку и достал откуда-то сверху ковш. Протянул мне.
— Польешь?
Я таращилась на него во все глаза, затем до меня наконец дошло и я, сглотнув, кивнула.
Кран был крохотный и расположен низко, там, как ни корячься, только руки можно помыть. А ему, видимо, хотелось ополоснуть шею и затылок, потому что он взялся руками за борта раковины и наклонился пониже.
  
Я набрала в ковш воды.
— Она очень холодная, — предупредила я и вылила ему сзади на шею всю воду.
— Еще, — не поднимаясь, сказал он. Я повторила.
Он немного приподнялся и несколько раз плеснул себе в лицо и на грудь. Потом выпрямился, повернувшись ко мне, и стал обтираться. А я, как дурочка, переминалась с ноги на ногу с этим ковшиком в руке, гадая, куда его деть. На Лёшу я не смотрела, отвернула голову вправо. Мне и так-то неловко было находиться с ним настолько близко, а он еще и полураздетый.
Он сам забрал у меня ковш и куда-то сунул его, я не видела. Смерил меня с головы до ног. И вышел из кухни, не сказав ни слова.
Потом мы пили чай. Я снова накрыла на стол. Правда, кроме баранок у нас ничего не осталось. Алексей с Надеждой Ивановной переговаривались, а я сидела-молчала, как кол проглотила. Грела руки об кружку.
— А мы тебя только в пятницу ждали. Врач Зое сказал, что в пятницу тебя выпишут...
— Да там парень знакомый сегодня выписался. Он сам из Усть-Илимска. За ним брательник приехал, предложил и меня домой закинуть, им по пути.
— А ничего, что так рано? Не скажется на здоровье? Может, нельзя было раньше времени?
— Мам, ну что там за два дня поменялось бы? Всё нормально со мной. И мне там уже невмоготу было.
— Ты устал с дороги, наверное? Завтра мы с Зоенькой напечем пирогов, а вечером банный день устроим. Колю позовем. Попаримся. А сейчас, дети мои, пойдемте уже спать. Ночь совсем.
И тут до меня дошло, что спать мне больше негде. Все это время я занимала его комнату и его кровать. В другой жила Надежда Ивановна. Я запаниковала пуще прежнего.
— Койка у Алеши, конечно, узковата для двоих, но в тесноте, да не обиде. Правда?
Мы с ним помогли Надежде Ивановне дойти до ее кровати, потом она нас выпроводила.
— Всё, всё, идите, дальше я сама. Не совсем уж я такая немощная. А вам, знаю, хочется побыть наконец вдвоем.
Я замялась на месте. Честно, готова была уже сказать правду, потому что меня аж затрясло. Но тут он приобнял меня за плечи и настойчиво потянул к своей комнате. Шел он медленно, слегка прихрамывая, но держал меня крепко.
— Что встала? Идем, невеста, — еле слышно процедил он.
На дрожащих ногах я зашла с ним в комнату, к которой успела уже привыкнуть как к своей и которая в эту минуту наводила на меня чуть ли не ужас. Меня ведь даже вот так, как он, за плечи никто не обнимал никогда. И ни с одним мужчиной я не оставалась наедине. И там, где его пальцы сжимали мое плечо, я чувствовала жар, даже сквозь ткань футболки. А он чувствовал, как меня потряхивает.
Как только он затворил за нами дверь, спросил:
— Чего дрожишь как овечий хвост?
— Я ни за что не лягу с тобой в одну кровать! — выпалила я.
Алексей выпустил меня, и я сразу от него отскочила. Он остановился у двери. Скрестив руки на груди, обвел меня взглядом, будто прицениваясь, потом усмехнулся:
— А с кем же ты ляжешь в одну кровать? С матерью?
Он отошел от двери и сделал шаг в мою сторону.
Тогда я отступила назад, но почти сразу уперлась спиной в шкаф.
— Я вот на стуле посижу подремлю, — указала я рукой в сторону.
— Ты же сама навязалась мне в невесты. А теперь даешь заднюю? — придвинулся он еще ближе. Я нечаянно опустила глаза на его грудь и ни к селу ни к городу вдруг вспомнила, как он зажал меня тогда в сарае.
— Я уйду... уеду, — сказала я, облизнув пересохшие губы. — Просто сейчас ночь, но могу прямо завтра с утра. Ты сам что-нибудь скажи Надежде Ивановне.
— Не, ну ты нормально придумала, — хмыкнул он. — Ты тут нагородила всем с три короба, а я теперь за тебя отдувайся?
Я растерянно смотрела на него. Что мне тогда ей завтра говорить? Сам же не хотел, чтобы я призналась. А он тем временем, стоя прямо передо мной, преспокойно стал расстёгивать ремень на брюках. Был порыв броситься прочь, но я не двинулась с места, только отвернула пылающее лицо к окну, говоря себе: «Зоя, успокойся. При маме он тебя не тронет. А завтра утром будет видно».
Потом он подался ко мне, и я чуть было не взмолилась: "Не надо! Не трогай меня!". Но он всего лишь небрежно отодвинул меня вбок, вовсе не собираясь меня трогать. Раскрыл дверцу шкафа и что-то оттуда достал. Слава богу, что я ничего сказать не успела! А то был бы жуткий конфуз. Наверняка он ляпнул бы что-нибудь грубое в духе: "Да кому ты нужна тебя трогать?". Ну или обсмеял бы меня. Он и так это "невеста" произнес с издевкой.
Я все-таки осмелилась снова на него взглянуть и увидела, что он расстелил на полу тонкое одеяло, еще одно просто кинул сверху. И штаны он не снял, только ремень распустил и вынул из шлевок.
Затем погасил свет, и мы оба оказались в кромешной темноте, пока глаза мало-мальски не привыкли. Вместо того, чтобы успокоиться, я, наоборот, еще сильнее занервничала. Мне казалось, в темноте я его присутствие ощущала еще острее. Практически осязала кожей.
Уже лежа на полу, он сказал:
— Тебя никто не гонит. Живи пока, невеста. И спи давай, не стой над душой.
  
34
 
Ночь была пыткой! Сначала я лежала в темноте, почти не дыша, и боялась даже пошевелиться. Прислушивалась к его дыханию и ждала, когда он уснет, чтобы самой хоть мало-мальски расслабиться. А он всё никак не засыпал, вздыхал, ворочался. Но это еще полбеды.
Из-за сильного волнения у меня вдруг стало крутить и распирать в животе. Так у меня порой бывает, когда я на нервах, но сейчас это было настолько не вовремя, что хуже представить невозможно. Господи, я вздохнуть-то стеснялась, а тут вдруг в ночной тишине раздалось утробное у-у-у-у и следом какое-то бульканье. Я изо всех сил напрягала мышцы живота, сжимала его руками, но он урчал на все лады. Я измучилась вся. И боялась, что во сне еще сильнее оконфужусь, и это будет катастрофа. Вот и не спала всю ночь.
Однако уже на рассвете, когда темноту разбавил серый предутренний свет, я сама не заметила, как уснула. Как будто отключилась буквально на миг, а в следующую секунду открыла глаза и уже день. В окно льется солнце. И в комнате я одна. На полу тоже пусто.
Я посмотрела на часы и подскочила. Половина первого! Ужас какой! Это же надо так долго проспать!
Быстро заправила кровать, оделась, причесалась, заплела косу и вышла в большую комнату. Надежда Ивановна штопала армейские штаны Алексея, а его самого в доме не было. Где он, спросить я постеснялась.
— О, Зоенька, доброе утро, улыбнулась мне она.
— Доброе утро... то есть день уже... Я что-то сегодня разоспалась, — смущенно пробормотала я.
— Ой, да и ничего, дело-то молодое. Иди позавтракай, там Лёша пожарил картошку. Мы уже поели.
— Спасибо, я не хочу...
— Ну ты что? Как это? Завтракать нужно. Ты и у нас такая худенькая. Зоенька, погоди, — Надежда Ивановна отложила шитье, посмотрела на меня внимательно. — Скажи, у вас все в порядке с Лешей? Я знаю, он иногда бывает грубоват. Он тебя чем-то обидел? Ты скажи. Я с ним поговорю.
— Нет, нет, все хорошо. Ни о чем говорить не надо. Я поем.
Я умылась, почистила зубы. Потом положила себе в тарелку из сковороды немного жареной картошки, уже подостывшей. И прошла к столу. Но едва присела, как пришел Алексей. В руках он держал трехлитровую банку с молоком.
  
— О, проснулась наконец. Ну ты спать, конечно, — хмыкнул он.
Я потупила глаза. Думает, наверное, что я тут каждый день до обеда дрыхну. Еще и завтрак сам готовил...