Не отпускай меня... (СИ)

— … хорошо, Пал Палыч, поняла, так ей и скажу.
Снова заиграла музыка, но я, не дожидаясь женщины, взяла чемодан и ушла. Могла бы и догадаться, что раз это любимое отцовское заведение, то все его тут знают.
Я прошла метров сорок и остановилась рядом с автобусной остановкой. И куда теперь идти? К Асе? Она-то уж точно меня на порог не пустит.
Тут из-за поворота вывернул рейсовый. Я не ожидала, что он так поздно еще ходит, и обрадовалась: вот же выход! Можно ведь доехать до вокзала, переночевать в зале ожидания и утром отправиться в Березники. Неловко, конечно, внезапно свалиться на другого человека как снег на голову, и будь это кто-то другой, я бы, наверное, и не осмелилась. Но почему-то была уверенность, что Надежда Ивановна не откажет. Что она вообще единственный человек в целом мире, к кому я вот так могу прийти.
  
Однако водитель, высадив нескольких пассажиров, объявил, что едет в депо и больше никого не берет.
— Пожалуйста, подбросьте меня до депо, — попросила я от отчаяния. Водитель бросил на меня недовольный взгляд, однако согласился. А потом и вовсе спросил, куда мне надо.
— На вокзал, — ответила я.
— Ладно, довезу уж. А то поздно уже, шляются всякие, пристанут еще, обидят…
Мы без остановок домчали до вокзала. Я хотела расплатиться, но он не взял деньги.
— Я уже не на рейсе, так что не надо оплаты. Давай, удачи тебе.
Он захлопнул двери и уехал. А я вдруг расплакалась. Именно сейчас, столкнувшись неожиданно с чужой добротой.
В зале ожидания села в самом дальнем углу. Думала, ни за что не усну, но все-таки немного подремала под утро. Хорошо хоть электричку не прошляпила.
Я не стала рассказывать Надежде Ивановне, почему мне пришлось уйти из дома. Просто сказала, что мне пока некуда пойти. К счастью, она деликатно не лезла в душу. Только посмотрела сочувственно, обняла и сказала:
— Живи здесь со мной, Зоенька. Сколько хочешь живи. Можешь навсегда остаться. Я буду только счастлива.
* * *
Спустя четыре дня как-то в обед к нашему дому подъехала машина и посигналила. Надежда Ивановна увидела ее в окно и позвала меня. Я как раз доставала из погреба картошку.
Это был отец. Он ждал меня у калитки за забором. Накинув пуховик, я вышла на улицу.
— Собирайся, поехали, — потребовал он.
— Куда?
— Домой. Повыступала и хватит.
— Папа, я не выступала. Я не могу ее бросить. Сейчас — тем более.
— Почему нет? Этот ваш Казанова оказался жив. Теперь есть кому за ней ухаживать.
— Как жив?! — вырвалось у меня. Сердце подскочило и заколотилось в горле.
— Вот так. В Железногорске он. В военном госпитале. На днях доставили. Ваня сказал, его тогда завалило после взрыва. Потому и решили, что погиб. Но кто-то из местных его нашел.
— А где же он все это время был? — спросила я, схватившись за столбик калитки. От этой новости у меня шла кругом голова, и хотелось одновременно и плакать, и смеяться.
— Ну там где-то его лечили. Сюда уже долечивать отправили.
  
25
 
На следующий день
— И что, ты ему прямо в лицо так и сказала? Не поеду с тобой и всё тут? — переспрашивала меня Ася, наверное, уже в четвертый раз.
Я молча кивнула и отвернулась к окну.
Мы ехали с ней вместе в Железногорск в общем вагоне. Мне адски хотелось спать, потому что последние сутки было не до сна. Но Ася донимала разговорами.
Я и правда отказала папе, когда он приезжал вчера в Березники, чтобы сообщить, что Алексей жив, и забрать меня домой. Это чудо и счастье, что он выжил, но ведь неизвестно, в каком он состоянии, когда вернется домой, сможет ли сам ухаживать за Надеждой Ивановной. Я хотя бы должна дождаться его возвращения, а там уж…
Всё это я пыталась сказать папе, но он рассердился еще сильнее, чем накануне. Кричал так, что из соседних домов повыглядывали люди послушать. Ну и, в конце концов, поставил мне ультиматум: или я еду с ним немедленно, или с этой минуты мы друг другу никто, и чтобы я даже не появлялась в городе.
Я вернулась в дом и, как ни крепилась, а все равно разревелась. Напугала, дурочка, Надежду Ивановну. Она охала, спрашивала, что случилось, а я даже сказать толком ничего не могла. Только заикалась и всхлипывала, подбирая слезы рукавом. Кое-как заставила себя успокоиться, продышалась и усадила ее. Сама села рядом и, взяв за руки, сообщила про Лёшу.
— Он жив. Его нашли и спасли. Привезли в Железногорский военный госпиталь. Он сейчас там. На лечении.
Надежда Ивановна сморгнула, будто не сразу поняла мои слова. А затем, ахнув, зачастила:
— Живой? Мой Лешенька живой? Это правда? Сыночек мой жив? Где он? Я хочу к нему! Я хочу к моему мальчику…
Потом она крепко зажмурилась и тихо забормотала: спасибо, Господи, спасибо…
А у самой по щекам струились слезы. Я обняла ее за плечи.
— Надежда Ивановна, все будет хорошо, он скоро вернется. Поправится и вернется…
— Зоенька, мне нужно к нему! — произнесла она с хрипом, а потом задышала как-то странно. Даже страшно. Открыв рот широко, она с шумом хватала воздух, бледнея прямо на глазах, и как будто все равно не могла вдохнуть полностью.
Я подскочила, бросилась на кухню, сунула ей стакан с водой. Но она, стуча о край зубами, почти все пролила мимо. А дальше я пережила несколько самых жутких минут. Ей становилось хуже, а я даже не знала, чем помочь. У нее ведь даже телефона не было. Я кинулась к серванту, где видела раньше какие-то таблетки, но ничего подходящего не нашла.
Тогда вылетела на улицу, хотела бежать к ее родственнице Тамаре, но, на мое счастье, к соседнему дому как раз подъехал на своем уазике сосед. Николай.
Я бросилась к нему, испуганно крича:
— Помогите! Скорее! Надежде Ивановне плохо!
Если бы не он, я даже не знаю, что было бы…
Николай без лишних расспросов вбежал в дом, подхватил ее на руки. Я помогла ему осторожно разместить ее на заднем сиденье. Сама села так, чтобы ее голова была у меня на коленях. И всю дорогу приговаривала, успокаивая, скорее, себя, чем ее.
Минут через пять мы остановились у длинного деревянного здания, над дверями которого висела табличка: Фельдшерско-акушерский пункт.
Старичок в белом мятом халате велел уложить ее на кушетку в своем кабинете. Потом Николай вышел, а я помогла ей раздеться и отошла к двери, чтобы не мешать.
— Ты чего это, Надежда, надумала? — спросил фельдшер, послушав ее.
— Леша жив, — судорожно выдохнула она. — Он жив.
— Лешка? Твой? Жив? Ошиблись тогда, что ли? Перепутали? Вот это дела! А где он?
— Он в госпитале, в Железногорске, — ответила я.
— Так это замечательно! Радоваться нужно, а не помирать.
— Это Зоя, Лешина невеста, — тихо произнесла Надежда Ивановна.
— Невеста — это хорошо, — пробормотал старичок. — А вот нервничать так — плохо. Следи за моим пальцем…
«Хоть бы всё обошлось, хоть бы ничего серьезного», — повторяла я мысленно, пока ее осматривали, пока девушка, чуть старше меня, делала ей укол, пока фельдшер выписывал какие-то назначения.
— Пока, главное, покой, — сказал он, вручая мне бумажку, исписанную мелким неразборчивым почерком. — Купите сейчас в аптеке вот эти капли и таблетки. Как принимать, вот тут написано. И следите за давлением. А это направление в районную больницу. Надо потом обязательно показаться неврологу. И не тяните с этим.
— А сейчас ничего страшного уже не случится? — спросила я.
— Этого я знать не могу. Но нервничать ей категорически нельзя, чтобы новый приступ не спровоцировать.
Уже дома Надежда Ивановна сокрушалась.
— Он там совсем один, а я даже приехать не могу к моему мальчику… Ты съезди, Зоенька, к нему завтра. Узнай хоть, как он там. Может, надо ему чего? И ему счастье узнать, что ты его дождалась, увидеть тебя…
  
Я договорилась с соседями, что будут к ней заходить, присматривать, а сама с раннего утра поехала в город. К Асе.