"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
— Тяжело нам будет, дорогой мой. Горы, быстрые реки, тяжелые переходы…
— Когда меня останавливали трудности?
— Тогда, как говорят турки, дюз догру! Только вперед!
Мы обнялись, и Алексей Николаевич активно включился в работу. Мы принялись лихорадочно планировать маршруты движения, составлять списки того, что нужно просить у турок, проводить расчеты потребного числа вьючных лошадей. Основная нагрузка легла на Куропаткина, он буквально зарылся в карты, а мне постоянно приходилось отвлекаться на разные встречи, собеседования и пустую болтовню с влиятельными персонами. Но руку на пульсе держал, и Алексей Николаевич следовал моим указаниям, хотя и корректировал их с точки зрения выполнимости.
Сухопутный маршрут через Болгарию, Македонию и Албанию был, по здравому рассуждению, отвергнут. Во-первых, нас могли не пропустить русские войска — такие сигналы поступали из Главного штаба. Во-вторых, зимой через горную местность особо не разгонишься, а нам следовало поспешать. Если верить прессе, подготовка к Берлинскому конгрессу шла полным ходом, а я принял решение отправляться в поход в первый же день его работы — раньше просто не успевали по объективным причинам.
Оставался лишь морской путь, до Бара, который по условиям Сан-Стефанского мира должен перейти в руки черногорцев. Какая там нынче обстановка, трудно сказать — сведения все время друг другу противоречили. То ли город-порт осаждали горцы, то ли они договорились с турецким гарнизоном и сейчас обсуждались условия передачи старинной крепости. В любом случае, особого выбора не было — только Бар, да и то нас могли попытаться перехватить австрийцы, их патрульные корабли на Адриатике. Тайны из нашей экспедиции я не делал, заявил о себе громко — так требовали обстоятельства. Но теперь нас могли ждать неприятные неожиданности, австрийцы не дураки, я бы на их месте точно сделал бы все для того, чтобы нас не пропустить. Соответственно, нужна была легенда прикрытия, что-то такое, что могло бы запутать наши следы, вывести из-под пригляда австрийских шпионов. Этим по моему поручению занимался Алексеев, принятый в нашу команду после того, как о нем навел справки где только можно. Бывший вольноопределяющийся характеризовался всеми в высшей степени положительно — не только его начальством, но и боевыми офицерами, кому довелось с ним столкнуться. Очень удачное приобретение — в этом мы с мистером Икс сходились во мнениях.
Попутно на меня не прекращались нападки со стороны русского правительства и верховного командования.
— Ваши действия, генерал, не согласуются с общими видами нашего кабинета на европейскую политику, — твердил мне каждый раз при встрече граф Игнатьев с таким извиняющимся лицом, что и первоклассник бы понял: он полностью на моей стороне.
Меня поддержала и вся патриотическая общественность России — от комитетов помощи славянам до частных лиц. Особо впечатлила одна персона, выходец из московского купечества, некто Михаил Хлудов. Тот еще авантюрист оказался — натура безудержная, бесшабашная, кутила, филантроп, кладезь пороков и добродетелей. Вечно он искал приключений — то в Бухаре, то в Афганистане, то на Балканах. Его ко мне притащил Дукмасов, с которым москвич… чуть не подрался по пьяной лавочке в ресторане. Узнав, чей ординарец хорунжий, купчина тут же расхотел жаловаться на своего обидчика и взмолился, чтобы нас познакомили.
— Я тайно вывез из Москвы генерала Черняева, чтобы он смог возглавить сербскую армию! Как до этого доставил домой из Туркестана двух тигров, — хвастал Мишка, сверкая глазами с сумасшедшинкой. — В Белграде меня знают как отца родного.
Именно «Мишка», а не Михаил Алексеевич — только так мне хотелось к нему обращаться. Уж больно горяч и непоседлив был мой визави. Но, конечно, приличия я соблюдал, хотя так и тянуло брякнуть: как же ты тигров на Черняева променял!
Мануфактурист-миллионщик не унимался:
— В лагерь турецкий в одиночку прокрался и притащил языка! Мне за это Георгия дали. А за поход в Афганистан — Владимира IV степени. Вы же любите, генерал, храбрых? Я — такой! А еще щедрый! Лазареты лекарствами за свой счет снабжал! Берите меня с собой — не прогадаете!
— Он без тормозов! — заволновалась «моя чертовщина». — Неизвестно, что выкинуть может.
Я и сам видел, что нам не по пути. Храбрость храбростью, но по приказу, а не когда шлея под хвост попадет.
— В вашей отваге, уважаемый Михаил Алексеевич, я не сомневаюсь, но есть обстоятельства, против которых я бессилен. Есть некоторые договоренности с турками… — напускал я туману. — Ну вы сами понимаете…
Хлудов все себе домыслил, ничего больше и придумывать не пришлось. На его лице отразилась напряженная работа разума — вернее, игра фантазии, — он горестно вздохнул и… выписал чек на большую сумму.
— Могу еще чем-то помочь?
— Можете. Мне нужен корабль, который якобы доставит меня на Адриатику. Причем, его фрахт нужно обставить так, чтобы весь Царьград об этом узнал.
Купчина наморщил лоб, снова погрузился в фантазии, но оказался не так безнадежен.
— Вы хотите запутать возможных наблюдателей, я угадал?
Я серьезно кивнул.
— Загрузите корабль продуктами для беженцев из Герцеговины, которые бедствует в Черногории…
— А под мешки парочку орудий, да? И ящики с патронами! — разошелся «Мишка».
— А вот этого не нужно!
— Почему⁈
— Давайте сообразим, как все будет. Пароход отплывает из Царьграда, по пути его перехватывают австрийцы, доставляют к себе в порт, перетряхивают от киля до клотика и — ничего не находят. Вот тут-то и настанет ваш час! Европейская пресса с вашей подачи забурлит: подлые австрияки желают заморить голодом несчастных беженцев, хотя кричат о том, что действуют в Боснии и Герцеговине исключительно ради них. Сорвана благороднейшая миссия милосердия!
— Ооо! — забавно выпятил Хлудов вперед густую растительность на лице. — Считайте, что пароход уже отправляется!
— И снова вы поторопились. Я дам знать, когда настанет час.
— Не сомневайтесь во мне! — «Мишка» вскочил и энергично потряс мне руку.
* * *
Миллионщик не подвел. К нужному дню пароход стоял под парами на рейде Босфора. На него даже взошел некий бритоголовый «генерал» с большими бакенбардами, видный издалека благодаря белому мундиру. Но ни я, ни мой отряд из полутора сотен офицеров на корабль не грузился — мы, ряженые в турецкие наряды, отплыли на сутки раньше на неприметном суденышке, зафрахтованном через Кундухова, под видом паломников, спешивших в Мекку. Еще один корабль с оружием уже ушел вперед — ему предстояла перегрузка на итальянское судно в порту Бари.
На сложных перевозках, способных запутать самого опытного наблюдателя, я не экономил, средства позволяли. Как сказал мистер Икс, «когда продаешь войну, можешь не мелочиться и смело выкатывать счет со многими нулями». И угадал: поток пожертвований со всех концов света — не только из России, но из Дамаска и САСШ — превзошел наши самые смелые ожидания. Деньги пришли даже от великого князя Михаила вместе с напутственным письмом от АМ, как я теперь называл про себя Анастасию Михайловну. Наша переписка не прекращалась: поздравил ее с наступающим Рождеством, она в ответ прислала отцовский чек и образок с пожеланием беречь себя в Боснии.
Россия праздновала, Россия гуляла — настал Мясоед, светское общество танцевало до упада на балах и объедалось деликатесами, а Берлине открылся конгресс. По словам «моей чертовщины» у нас был месяц до рокового дня, когда мир узнает об очередном унижении Отчизны. Еще месяц, а то и больше уйдет у австрийцев, чтобы подготовиться к вторжению. Времени у меня в обрез — я даже не исключал, что не успею подготовить любителям шницеля, штруделя и Штрауса достойную встречу.
— Придется импровизировать, Миша, – успокаивал меня мистер Икс.
Пароходные шлицы шлепали по студеной воде Мраморного моря, промозглый январский ветер трепал за кормой турецкий флаг, а в воздухе пахло йодом, угольным дымом и опасностью — авантюрой, смертельным риском и предвкушением новых испытаний. За спиной остались блага цивилизации Гран Рю де Пера, впереди ждали горы, разбойники, башибузуки, боснийские и герцеговинские повстанцы, австрийские пули, бивуаки, трудные марши, внезапные озарения полководца и удача белого генерала. Вызов судьбе, вызов царю, вызов всему миру! Все то, без чего жизнь казалось бы пустой, а душа дряхлела.