"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Но не сейчас, когда в его грудь направлен револьвер. Он отступил от двери.
— Михал Дмитрич! Ты с ума сошел⁈
Я высунул голову в коридор, убедился, что все спокойно, спрятал оружие в карман, а шашку тут же вернул Захару, вышел из покоев, прикрыл за собой дверь.
— Государь поручил мне озаботиться безопасностью княгини Юрьевской.
— Что может угрожать Катишь?
— Не могу знать! Приказ есть приказ. Вы хотели поговорить с княгиней?
  
— Скорее с тобой… — великий князь замялся, покрутил головой. — Ты не изменил мнения о предложении, которое тебе сделал Победоносцев до отъезда из Петербурга?
— Нет, — ответил я, твердо глядя в глаза императорскому сыну.
— Это печально, — Владимир Александрович мягко улыбнулся.
Ну кот, вылитый кот!
Договорить нам помешали, с лестницы донесся топот, легкий звон шпор. Я напрягся и схватился за рукоятку револьвера, не вынимая его из кармана.
Тревога оказалась напрасной, в коридор быстрым шагом вышли несколько офицеров, включая бледного Дукмасова. Я узнал в одном флигель-адъютанта царя, за ним поспешал жандармский подполковник в сопровождении фон-Вольского.
— Ваше Высокопревосходительство! — отчеканил посланец царя. — Вам срочный пакет!
Я принял конверт, взломал печати, быстро пробежал глазами текст. Наверное, мое удивление можно хлебать ложками: мне поручалось верховное направление следственных дел по государственным преступлениям в Санкт-Петербурге и Санкт-Петербургском округе, а также по всем другим местностям Российской империи. Все мои требования подлежали немедленному исполнению любыми ведомствами, не исключая военное. Я — диктатор! Причем без указания срока полномочий.
— Могу я поинтересоваться содержимым письма? — осторожно шевельнулся великий князь.
Скрывать текст нового приказа бессмысленно, и так все узнают, я коротко пересказал его суть.
Владимир Александрович кивнул:
— Мы так и думали. Крутехонько ты, Миша, начал. Дельсалю в зубы — ха-ха. Все ж таки он в Зимнем человек не посторонний, к нему привыкли…
— Дельсаль подлежит немедленному арестованию, — я сверкнул глазами. — Церемониться не собираюсь. Неприкасаемых нет! Фон-Вольский, вы в каком качестве в жандармском ведомстве?
— Прикомандирован к штабу жандармского корпуса, — щелкнул каблуками ротмистр.
— Прекрасно! Арестуйте генерала!
Я обратил взгляд на второго офицера.
— Подполковник Ширинкин! Отправлен к вам генералом Черевиным для приведения в должный вид охраны членов императорской фамилии!
— Верю одному Федорову! Где полковник?
Ширинкин растерялся.
— Михаил Иванович вернулся в Псков. Ваше Высокопревосходительство, я всецело разделяю идеи полковника и готов им следовать неукоснительно…
— Немедленно вызвать Федорова в Петербург. Телеграф есть на первом этаже. Исполнять!
— Слушаюсь! — взял под козырек жандарм и убежал.
Я придержал за рукав фон-Вольского, обратился к Дукмасову.
— Петя! Займи мое место в покоях княгини.
— Какие будут указания мне? — съехидничал великий князь.
Напрасно он сарказмирует. Он не только Его императорское высочество, но и командующий Гвардейского корпуса, а мои полномочия касаются и военного начальства.
— Я хотел бы собрать всех высших сановников Империи для обмена мнениями — министров, членов Государственного совета. Это можно устроить?
Владимир Александрович осознал, что я не намерен миндальничать.
— Высшие должностные лица уже съезжаются в Зимний дворец. Положение слишком серьезно, нужна реакция правительства.
— Я бы хотел провести встречу в галерее героев 12-го года.
— Символично, — великий князь удивленно вздернул брови.
Он коротко кивнул и удалился.
— Ротмистр, каково ваше положение в штабе корпуса?
Вольский удивленно ответил:
— Мне доверяют.
— После того, как арестуете Дельсаля и препроводите его на Фонтанку, попрошу вас навести осторожно справки относительно одной персоны и одной организации. Меня интересует некто Узатис, Алексей Алексеевич, недавно прибыл из-за границы. Я видел его на месте преступления, его поиск крайне важен, как и любые сведения о нем. Второе поручение посложнее. Существует некая тайная организация, именующая себя «Добровольной охраной». У нее высокие покровители. Меня интересует о ней всё, включая отношение бывшего III Отделения.
Фон-Вольский тут же ответил:
— Сделаю. Разрешите приступить?
— Действуйте! Петя, теперь ты. Пойдем познакомлю с княгиней Юрьевской и ее камер-казаком.
* * * 
В прославленной галерее героев Отечественной войны глаза слепил блеск от золотого шитья на мундирах собравшихся, со стен на них взирали лица блестящей плеяды генералов великой эпохи. Людей, чьи деяния должны бы служить примером, образцом для подражания. Вот только питал я смутные сомнения насчет того, кто вдохновлял большинство присутствующих. Граф Чернышов? После его смерти вскрылись такие злоупотребления и даже прямое воровство, причем у кого — у инвалидов!
Я отыскал глазами портрет Милорадовича и направился прямо к нему. Вот мой кумир! Русским Баярдом называли его враги, чин себе штыком добыл, пулям не кланялся — бесстрашный до отчаяния, солдата русского боготворивший и подло убитый декабристом Каховским. «О, слава богу, эта пуля не солдатская. Теперь я совершенно счастлив», — сказал он на смертном одре. Кажется, мы как близнецы-братья. Даже ситуации отчасти схожи, только я не собираюсь умирать за царя — предпочту за него победить!
От внимательного взгляда моего не укрылось, что толпа высших должностных лиц государства разделилась на три группы.
Первая, самая малочисленная, состояла из тех, кто поддерживал во всем Лорис-Меликова. Весомости ей придавало присутствие в их рядах великих князей, братьев императора — Михаила и Константина.
Вторая, числом поболее, сплотилась вокруг Победоносцева. Рядом с ним гордо выпрямили спины и задрали подбородки Александровичи — Владимир и Алексей. Цесаревич отсутствовал, наверняка, сейчас находился в Аничковом дворце, рядом с отцом и умирающим братом.
Третья, самая большая, — болото, старички с потухшим взглядом. Они хотели спокойно дожить свой век в тепле и холе, причем, желательно нашаромыжку. Статские. Немногие присоединившиеся к ним полные генералы искренне считали, что им довелось потоптать поля сражений, а на деле их нога не сходила с дворцового паркета. Возможно, что сапоги — о, ужас — оказались пару-тройку раз испачканы грязью, мозги-то не поменялись.
Отлаженный за четверть века правления императора механизм высшего государственного управления дал серьезную трещину. Видимую невооруженным взглядом — раскол элит, противостояние, шпаги покинули ножны.
Я зачитал текст указа о своих полномочиях.
Лорис-Меликов удовлетворенно кивнул. У меня мелькнула мысль, что все случилось с его подачи. Уж я-то точно не стану возражать против задуманных им реформ.
Победоносцев так не считал. Вышел вперед и нудным голосом объявил на весь зал:
— Случившееся на Екатерининском канале трагедия открыла нам глаза на бессмысленность упования на диктатуру сердца, на опасные реформы. Счастье-то или Божье попечение, но преступный и спешный шаг к Конституции не сделан, мы имеем возможность все отыграть назад. К чему нам теперь фантастические проекты? Православие, органически слитое с монархизмом и государством, — вот единственное консолидирующее национальное начало…
Интересно, все собравшиеся здесь, в галереи, понимают, что я совсем не тот, кем был до Геок-тепе? Что во мне, как при известии о смерти матери, как после похорон родителей, нечто безвозвратно исчезло? Неужели не видят? Эх, мудрецы!
  
— Диктатура сердца? О, нет, только не это, — прервал я Обер-прокурора. — Диктатура воли! Твердой и непоколебимой!
Он удивленно захлопал совиными глазами, задумался, вернулся к великим князьям. Мои слова требовалось осмыслить.
Зато «болото» заволновалось, словно ветер пронесся по галерее. Эти быстро сообразили, что за формулировкой «государственные преступления» может скрываться не только борьба с бомбометателями. Это Лорис-Меликов всех пытался очаровать, со всеми любезничал, крутился по-кавказски. Но я-то другой, известен своей неудержимостью, непредсказуемостью, да еще с порога объявил, что со мной все будет иначе. Неужели сейчас гамузом навалятся? Нет, выбрали делегата — замшелый пень, в бородавках, кладбищенских маргаритках* и пигментных пятнах, украсивших плешь с тремя волосинками, приблизился ко мне. Золото и ордена на его мундире смотрелись насмешкой над формой, а сам он — насмешкой над отчизной.