"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
— Бутафория!
— Не скажите! Мы сумели просунуть ногу в дверную щель, за которой прячется Большой концерт. Но пока боснийцев ожидают местечковые проблемы, и я не могу с этим ничего поделать. Поклонники Омладины* тянут сюда свои щупальца с лозунгом «сербство повсюду» — нет ничего более вздорного сегодня, чем балканский национализм. А Милан Обренович, чтобы оправдать жесткость своего правления, наоборот, раздувает. Допрыгается князюшка! Ох, допрыгается! Я сказал Кундухову, чтобы готовился к войне на восточной границе.
* * *Омладина — союз сербской молодежи, политическая организация австросербов 1860−1870-х гг., из которой со временем возникло тайное общество «Черная рука»
Януарий потрясенно уставился на Ак-пашу: Скобелев непохож на себя прежнего, хотя, вроде, испытывал удовольствие от нормального общения, прежнего, как под Плевной. Такое ощущение, что генерал за короткое время пережил целую жизнь. Что-то в Скобелеве явно изменилось, он будто вырос, раздался в плечах в переносном смысле, и это чувствовалось. Журналист не нашелся, что ответить, что посоветовать — он видел перед собой человека, твердо стоящего на ногах и понимающего, куда следует идти, втаптывая сапогами в грязь любые проблемы. Локомотив, а не человек!
— Вы отсюда прямиком в Туркестан? Как жаль, что не могу вас сопровождать, как Верещагин, — нашелся Макгахан после небольшой заминки. — Собираются все ваши «рыцари»?
Скобелев тяжело помотал головой:
— Очень малым числом. Дукмасов служит в Петербурге, Алексеев нужен в Париже и Берлине. Из лиц, вам известных, со мной отправляются лишь Куропаткин и Ваня Кашуба.
— Те, кто пропустит самое веселие, очень об этом пожалеют, — хмыкнул Януарий и поймал себя на мысли, что начинает льстить генералу.
Изменился не только генерал, но и отношение к нему даже у близких. Решив подумать об этом завтра, Макгахан с заговорщицким видом полез во внутренний карман сюртука:
— У меня для вас письмо.
Генералу в руки лег конверт с инициалами АМ.
* * *Моя ладонь в очередной раз сжала и вновь аккуратно расправила превратившийся в мятую бумажку плотный лист кремового оттенка с монограммой Großherzogin. Письмо от Стасси от 1-го июля. С ошеломительной новостью: она беременна, а посему наша встреча откладывается на неопределенный срок. А я так мечтал завернуть в Италию, прежде чем возвращаться из Боснийского княжества-королевства — тут через море, тут рядом. Так что легла мне дорога дальняя, через Кавказское наместничество прямиком в Туркестан, минуя Сицилию.
Но, черт побери, великая княгиня Мекленбург-Шверинская ждет ребенка, вот-вот родит, если уже не родила! Какое счастье для царствующей династии. И сколько вопросов у меня, сколько вопросов! Месяцы-то подсчитать нетрудно, Стасси понесла в жаркий в определенном смысле бархатный сезон моего ниццарского визита.
А если сын⁈
Правящий герцог давно дышит на ладан. Если его сын, Фридрих-Франц, муж Стасси, бедный задохлик, дотянет до собственной коронации, а потом отдаст концы, мой сын станет великим герцогом не самого последнего княжества Германской империи…
— Нехило ты удочкой пошерудил в монархическом пруду! — в очередной раз развеселился Дядя Вася.
Удочка удочкой, но все куда сложнее.
Сын!
Сын-то у меня есть, но лучше бы не было. Мой развод с княжной Гагариной состоялся в 76-м — на следующий год, уже не состоя в браке, она родила мальчика. Назвала Михаилом, он носил мою фамилию. Я его никогда не видел, он с матерью жил в Швейцарии и ко мне не имел никакого отношения. Клеймо позора. Рога Белого генерала. Рыыыыы…
Зато новый ребенок точно мой!
И снова беда!
Он никогда не сможет носить мою фамилию!
Может стать кем угодно, даже императором Германии. Но не Скобелевым.
Donnerwetter, пся крев или как вы там по матушке ругаетесь, Дядя Вася!
— Прыйшла з гулянки у чацвертай гадзине ночы. Зараз спиць, як пшаницу прадаушы.
Это что за бред?
— Эх ты, генерал народный. Славяне, славяне, а белорусской мовы не разумеешь. Поговорка такая: погулял крепко — спи спокойно. И молись, чтобы с сыном не встретиться на поле боя!
Да уж, погулял — не то слово!
— Ничего, Миша, злее будешь! У нас тут война на носу, не забыл?
Как же, забудешь такое! Так меня все эти известия и события перебаламутили, что практически не запомнил перехода из Рагузы в Красноводск. Мозг включился, стоило лишь перебраться через Каспий, и тут же полезли огрехи. Куропаткин, сразу по прибытии в Россию получивший чин полковника, умчался в Петро-Александровск принимать Туркестанский отряд, чтобы вывести его через пустыню к точке сбора, Гродеков многозначительно шевелил бровями и порывался доложить об Анненкове. Зачем? Я слепой? Отчего чугунку ведут не от Красноводска, а от неудобной бухты южнее? Почему вагоны тянут лошади, а не паровоз, хотя заплачено за нормальную организацию движения?
Я, решительно напялив фуражку в чехле и поманив за собой Ваню Кашубу, спрятал письмо на груди и вышел из калмыцкой кибитки, резко отбросив рукой кошму, закрывающую вход. Вокруг душной юрты безучастно жевали свою жвачку верблюды, поодаль стояли солдаты в белых рубахах, подложившие под кепи белые платки, чтоб не сгорела шея, и несколько офицеров, включая генерала Анненкова.
Встречавший меня Борис Владимирович выставлялся орлом — набекрень низкая болгарская шапка, полюбившаяся Цесаревичу, на боку шашка в потертых ножнах, лампасы и прочие генеральские принадлежности в наличии. Генерал воевал в Рущукском отряде наследника и считал себя непотопляемым броненосцем, обзаведясь связями при самом Дворе. Да вот только одного не учел — мы в пустыне, а не на морях. Отчасти он это понимал — не дурак. Его выдавали руки, нервно теребящие серебряный темляк.
— Рекогносцировка, excellence! Берем малое количество войск, движемся в оазис Геок-тепе. Шороху наведем. Вы со мной?
Кашуба демонстративно подал мне заряженный револьвер.
Анненков, даром что подлец-казнокрад, ответил бодро:
— С вами хоть в преисподнюю! Коня!
Захотел со мной поиграть? Ну-ну. Вдруг поймал себя на мысли, что останься я всего лишь героем Шипки и Боснии, мог бы и простить генерала. Ну мягко попенял бы ему на «казусы», но нет, я сегодня уже не такой, как вчера, не просто народный генерал — нечто большее, за мной вся Россия, ее судьба!
Ату мерзавца!
— Предупреждению генералушка не внял! — сунулся под руку Гродеков и шепнул на ухо: — Только прикажите, у меня все готово!
— Сам разберусь, — отмахнулся я. — Батальоны для вылазки собраны?
— Так точно, ваше превосходительство, — отрапортовал Гродеков и снова тихо добавил: — Михаил Дмитриевич, не понимаю. Зачем вы желаете дразнить гусей? Столь малыми силами — да в оазис? К чему эта эксцентрика? Вы же мне сами твердили; «из-под лампы, из-под лампы!» Неужто из-за Анненкова?
Я довольно зажмурился на солнце — если даже Гродеков не понял, что я затеял, то остальные и подавно не разберутся.
— Командуйте выход батальонам! Остаетесь на месте, ждете подхода из Петро-Александровска отряда Куропаткина. Прежде наступления зимы главные силы собираем в главном лагере у Бами. Там боевое слаживание, приучение к опресненной воде, накопление запасов. Привести в порядок железнодорожное сообщение, дотянуть телеграфные линии. Гонять отряды басмачей-туркменов, особливо беречь верблюжьи караваны, кои имеют обыкновение растягиваться в длинную цепочку, открытую для нападения. Тринадцать тысяч верблюдов — это прекрасно, но поберечь их не мешает. Все понятно?
Гродеков возмущенно засопел, пытаясь оторвать пуговицу на мундире:
— Понятно. И — не понятно!
Я похлопал по плечу свежеиспеченного генерал-майора — выхлопотал ему чин за отличную подготовку:
— Скоро разберетесь. Да, вот еще что, запишите: несколько платформ обложить шпалами, установить картечницы для кругового обстрела. К каждому составу цеплять для защиты по две штуки, в голову и хвост.