Попутчик (ЛП)

Нам следовало остановиться сейчас, чтобы не терять слишком много влаги, но Хантер, казалось, был одержим движением вперёд, будто пытался убежать от чего-то. Или утопить тьму в изнеможении.
Он замедлил шаг, позволяя мне поспевать.
В отличие от других групп, которым мы иногда махали на ходу, мы держались рядом, на расстоянии вытянутой руки.
Это была мера предосторожности — и физическая, и эмоциональная. Он был моим кораблём в бушующем море. Я — талисманом, который он целовал перед бурей. Даже рассеянный и угрюмый, он всегда держал меня близко.
  
Дыхание спёрло, в глазах поплыло. Он завернул за угол, и я, с облегчением укрывшись от его взгляда хоть на миг, прислонилась спиной к шершавой поверхности скалы. Признак, насколько мне было плохо: прохладный камень казался благословением, снимая напряжение с мышц. Даже кожа была стянутой, иссушенной.
— Иви?
Я моргнула. Передо мной стоял Хантер. На лице — тревога.
— Привет.
— Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт возьми, почему ты не сказала, что у тебя обезвоживание?
Я нахмурилась.
— Я только что пила.
Но он не слушал. Помог мне спуститься с узкого выступа на твёрдую землю. Позволил отвести себя под дерево и уложить на спальный мешок. Сел рядом, приподнял мне голову, снова поднёс флягу.
Накатила тошнота. Я оттолкнула бутылку.
Он достал из рюкзака небольшое полотенце, полил его водой из фляги.
— Нет, — запротестовала я. — Её и так мало.
Он мягко приложил прохладную ткань к моей шее, и с каждым движением жар отступал.
— Тогда я буду хотеть пить.
Я слабо улыбнулась.
— Прости, что я такая слабая.
Он наклонился и поцеловал меня в лоб.
— Это я виноват. Не нужно было так гнать.
— Я хотела поспеть.
— Ты и так поспеваешь. Скоро будешь бегать кругами вокруг меня. Чтобы что-то построить, нужно время.
Я смотрела на него в угасающем свете, и понимание осенило меня.
Всё это время я думала, что Хантер — отшельник из той истории. Но глядя, как он сливается с землёй, как его силуэт плавно переходит в пейзаж, я поняла: отшельник — это я. Я была отрезана от мира, висела на краю водопада просто чтобы чувствовать себя живой. Я не привыкла к такому… но привыкну. Он поможет. И я сама.
— Как ты? — спросил он, обеспокоенно. — Я могу пойти за помощью.
— Нет, клянусь, уже лучше.
Это была правда. Я была неуверенна, как жеребёнок, впервые встающий на ноги. Нужны были время и практика, чтобы научиться ходить, бежать, скакать галопом.
— Я отдохну сегодня, а завтра мы вернёмся. И с этого момента буду говорить, если ты снова забудешься.
При этих словах он виновато усмехнулся.
— Не то чтобы я был хорошим слушателем.
— Научишься, — мягко поддразнила я. — Скоро станешь самым чутким парнем на свете.
Он рассмеялся, выжал немного воды из компресса мне на лицо. Я вскрикнула и тоже засмеялась, выпивая капли, что попали в рот.
Он не позволил мне помочь с палаткой, но это было нормально. Я училась понимать свои границы — где они и как их отстаивать. Ему нужно было давать заботу. Мне — принимать её.
Той ночью мы откинули полог и легли на груду спальников, глядя на звёзды. Я уткнулась лицом в его грудь, слушая ровный ритм сердца, чувствуя, как его курчавые волосы щекочут кожу.
— Расскажи мне, — тихо попросила я.
Подо мной билось сильное сердце, некогда чистое, а теперь — отравленное. Отравленное неверием окружающих, отравленное болью, причинённой в тюрьме.
Во мне тоже был яд — от того, что сделал Аллен, от чувства вины перед матерью. Никто из нас не мог очиститься до конца, но мы могли вытягивать яд друг из друга.
Я читала, что так поступали первые поселенцы при укусе змеи: надрезали рану и высасывали яд.
И слова полились рекой.
— Он был моим наставником в семинарии. Человек, который подарил мне эти чётки. Норман уже окончил учёбу, но, работая миссионером, пережил кризис веры. То, что он видел… зверства, которые люди творят с другими людьми. С женщинами.
Сердце сжалось от боли за него — за того человека, но в основном — за Хантера.
— Мы подружились. Я был наивен, смотрел на мир сквозь розовые очки. Крайне идеалистичен. Сначала он казался уставшим от всего, но за годы, что я там был, он, кажется, обрёл покой. Норм научил меня всему, что знал, и позже сказал, что чувствовал, будто заново всё открывает. Мы оба не сомневались, что Бог свел нас как лучших друзей.
Он замолчал.
— Что случилось? — прошептала я.
Я уже знала конец, но хотела услышать. И, возможно, ему нужно было это высказать.
— Нам повезло. Когда я окончил, в том же приходе открылись две вакансии. Мы любили это место, церковь, общину. По вечерам ужинали вместе, обсуждали одни и те же отрывки. Это было… — Я почувствовала, как он сглотнул. — Всё, о чём я мечтал.
— А потом?
— Там была одна семья с дочерью-подростком. Родители — богатые, но вечно занятые. Дочь посещала воскресную школу, пела в хоре. У неё начались проблемы в школе. Ничего серьёзного — прогулы, неподходящая компания, но они хотели, чтобы я с ней поговорил.
На этот раз замолчала даже я, не желая слышать, как рушится его мир. Было мучительно узнавать о женщине, в которой он, возможно, видел отражение меня — по крайней мере, вначале.
— Она сказала мне… что ждала, пока ей исполнится восемнадцать.
Это был не первый раз, когда прихожанка признавалась в чувствах, но в этот раз она не принимала «нет» как ответ. Мне было неловко… стыдно. Я сказал, что больше не могу общаться с ней наедине. Хотел поговорить с её родителями, но ей было девятнадцать, она жила одна. Она стала часто видеться с Нормом, и я решил, что проблема решена.
Он обнял меня так крепко, что я едва дышала. Я гладила его, проводя пальцами по покрытой мурашками коже его груди.
— Я не понимал, но она говорила ему то же самое. Завоевала его доверие. Он думал, что она его любит. И сам её полюбил. А потом она сказала ему, что я домогался её. Что прикасался к ней. Хотя я этого не делал. Никогда.
— Я знаю, — тихо сказала я, хотя была уверена, он меня не слышит.
Он был напряжён, весь в поту, погружён в прошлое, которое разрывало его на части.
— Он вызвал полицию. Они забрали меня в наручниках, а он наблюдал с обочины. Не хотел слушать, отказывался говорить обо мне или видеться. Меня осудили, так и не услышав от него ни слова в свою защиту.
— Прости, — прошептала я.
Он горько усмехнулся.
— Он оставил ей записку. Не знаю почему — может, что-то заподозрил, или ей самой нужно было признаться, — но так или иначе она рассказала ему правду. Думала ли она, что он останется с ней? Он передал доказательства моему адвокату, и приговор отменили. Но для меня было уже поздно. Я и так был на грани. Столько драк… ночи в приёмном покое… Я не хотел таким быть. Мне нужно было выжить. Я не мог…
— Я знаю. Понимаю. Ты не мог позволить им.
— Самое безумное… меня выпустили. Я думал, он будет ждать меня там. Извинится. А я уже простил его. Знал, что никогда не смогу вернуться к служению, но хотя бы друг останется.
Я приподнялась, чтобы посмотреть ему в глаза.
— У тебя есть друг.
Он заправил мне за ухо прядь волос.
— Я его не заслуживаю. А тебя — тем более.
— Знаю, я просто прекрасна, — беспечно бросила я.
Он ухмыльнулся.
— Святая.
Я прижалась лбом к его лбу, как делала в фургоне. Это приближало меня к нему, будто я могла забрать его боль и впустить в себя. На самом деле он делал то же для меня. Мы были проводниками боли друг для друга, и эти потоки соединяли нас. Он был богом грома, ушедшим от мира, который отверг его. Я была той девушкой, которую он поймал на краю обрыва и унёс в своё логово под водопадом.
  
— Иногда я думаю, что Норм был ублюдком. Глупым, ужасным человеком, — продолжил он. — И я проклинаю его. А в другие дни… я слишком хорошо знал своего друга. Он поверил ей. Может, его сразила её внешность или внимание. А может, он был уже надломлен тем, что видел. Но он действительно верил, что это я. И это было больнее всего. Он где-то там, мучается, а я ничего не могу сделать. Не хочу об этом думать, но думаю.