Попутчик (ЛП)

  
Скай Уоррен
 
Попутчик
 
Может ли любовь родиться из боли?
Иви всегда мечтала увидеть мир, но её первая ночь в мотеле превращается в кошмар.
Хантер — суровый дальнобойщик, готовый на всё, чтобы удержать
её, даже на похищение. Пока они едут через всю страну на его грузовике, Иви планирует побег, но, возможно, она найдёт то, что искала, прямо рядом с собой.
  
«Скай Уоррен погрузит вас в пучину разврата, но в конце концов вернёт домой, в целости и сохранности».
— Китти Томас, автор книги «Любимое блюдо»
  
ОТ АВТОРА
 
Дорогие читатели,
«Попутчик» — это история о плене и сомнительном согласии. Она создана как фантазия для тех, кому близки эти темы в литературе.
Эта книга посвящена тем, кого нашли, — но кто никогда не забывает, каково это — быть потерянным. Отдельная благодарность моим первым читателям и редакторам, чья помощь была бесценна: Лейле ДеСинт, К.М., Антуанетте М., Эм Петровой и Хелен Хардт.
Скай Уоррен
  
ГЛАВА ПЕРВАЯ
 
Ниагарский водопад образовался десять тысяч лет назад, когда отступали ледники.
Снизу, из кухни, донёсся грохот кастрюль. Я поморщилась, но не двинулась с места, сидя скрестив ноги на кровати и глядя на скромную коллекцию вещей, которую сочла абсолютно необходимой.
Немного одежды. Туалетные принадлежности.
Карта.
Я столько всего не знаю. Столько не видела. Моё невежество стало почти осязаемым — оно заполняло меня, давило на грудную клетку, пока я не почувствовала, что вот-вот задохнусь. Мне отчаянно нужен был глоток воздуха.
По иронии судьбы, именно моя наивность и была причиной, по которой мама держала меня под замком. Мир слишком опасен, твердила она, а я даже не знаю, как себя защитить. По её словам, улицы кишели озлобленными мужчинами, которые набросятся на меня при первом же взгляде.
В этом говорила её тревога. По крайней мере, так объяснил психотерапевт — перед тем, как мы перестали к нему ходить.
— Иви! — крикнула мама с кухни.
Она позвала ещё трижды, прежде чем её голос сорвался на крик. Четыре раза — прежде чем что-то грохнуло. Шесть — прежде чем её шаги загромыхали по лестнице, и она, ворвавшись в комнату, не потребовала, чтобы я немедленно сварила ей кофе или сделала что-нибудь ещё.
Я повзрослела рано. Возилась с макаронами с сыром, когда ещё не доросла до стола, и оправдывала свои частые пропуски в школе равнодушным учителям. В старших классах перешла на домашнее обучение. Потом — два года заочного колледжа. И отчаянная, физическая жажда хоть какого-нибудь человеческого общения.
Я взяла книгу и провела пальцами по прохладной глянцевой обложке.
Библиотека была одним из немногих мест, одобренных матерью. Кажется, я перечитала там всё. Прожила тысячу жизней на бумаге, обогнула земной шар за восемьдесят дней, прошла сквозь зеркало. Я знала о надежде и смерти, о страхе и о том достоинстве, что помогает его преодолеть. Но знала лишь теоретически — через конструкции из чернил и спрессованной древесной массы.
В этом и заключалась вся ирония: размышлять о смысле жизни, будучи не в состоянии сделать что-то простое — например, оплатить счет за электричество.
Устав от вымысла, я однажды зашла в отдел научно-популярной литературы. И взяла эту книгу наугад, почти в шутку — название показалось мне нелепым.
«Всё, что вы хотели знать о Ниагарском водопаде». Кому, в сущности, может быть что-то интересно знать о Ниагарском водопаде?
А потом я её прочла.
Я тайком возвращалась к этой книге каждый день недели, очарованная описаниями, благоговея перед снимками бушующей воды. Я была пленена величием и магией места — одновременно недостижимого и такого близкого. Мама не разрешала мне заводить читательский билет, поэтому я просто украла эту книгу. И хранила её с тех пор.
Теперь бумага стала тонкой и мягкой, потрёпанной за годы перелистываний. Переплёт разболтался, между картоном и клеем зияла трещина. Корешок, наверное, уже держался лишь на прозрачном скотче, которым когда-то были приклеены библиотечные бирки.
— С днём рождения, — прошептала я.
Подарок самой себе: наконец увидеть место своих грёз.
Место, о котором я мечтала ещё до того, как нашла эту книгу. Мечтала все двадцать лет своей жизни. Место, где можно дышать полной грудью. Где можно быть свободной.
Даже моя фотокамера не могла меня удержать. Я пролистывала снимки на цифровом экране — все до одного, сделанные в доме или во дворе. Мама уже начинала нервничать, если я надолго уходила в парк. Возможностей притвориться, будто новый ракурс цветочного горшка — это художественный поиск, а не жалкая попытка разнообразия, почти не оставалось. Я хотела видеть новое. Новые места. Новые лица.
Я сложила всё в свою сумку. Я была уже слишком взрослой для этого сиреневого рюкзака. Но, кажется, моё тело обогнало меня само. Где-то за последние пять лет из девочки я превратилась в женщину — с пухлыми губами, округлой грудью, с волосами в тех местах, до которых боялась дотрагиваться. Если не считать тёмных часов в собственной постели, когда страх отступал перед жгучим любопытством, и я делала это — о, я делала — а потом сгорала от стыда. Стыда за эту влажность, за это ужасное, пульсирующее удовольствие на кончиках пальцев.
Мне исполнилось двадцать. Ни мама, ни я не обмолвились об этом за завтраком — словно одно лишь упоминание о бегущем времени могло разрушить хрупкий мирок, в котором мы ютились.
А теперь я собиралась разрушить его сама.
Я не планировала объездить весь мир или даже пересечь границу штата — по крайней мере, не сегодня. Но страх сжимал мне горло. Её тревога, как вирус, передалась и мне.
Мне было необходимо выбраться отсюда.
Всё аккуратно умещалось в потрёпанном рюкзаке — я наловчилась его собирать, проделывая это по меньшей мере с дюжину раз.
Каждый раз всё заканчивалось криками, слезами и тем, что я, сломленная, возвращалась в свою комнату.
Но не в этот раз. Если я не доведу дело до конца сейчас — застряну здесь навсегда.
Я буду жить здесь вечно.
Я умру здесь.
С комом в горле, я перекинула рюкзак через плечо и спустилась вниз.
Мама сидела за кухонным столом в расстёгнутом халате, её взгляд был мутным от таблеток. Лекарства должны были помогать, но ей становилось только хуже. Она становилась всё более испуганной и всё более деспотичной. Химия медленно разъедала её изнутри. Она выглядела измотанной. Усталые тени под глазами, жёсткие морщины у губ — один её вид заставлял меня сжиматься от вины. Я должна была быть здесь, чтобы защищать её. Просто не могла больше.
Я прислонила рюкзак к ножке стола и села напротив.
— Мама.
Она с трудом сфокусировала на мне взгляд и тяжело вздохнула.
— Только не это, Иви.
Я сглотнула.
— Пожалуйста, мам, постарайся понять. Мне нужно увидеть мир за стенами этого дома.
— А что там можно увидеть? Страдание? Людей, которые голодают? Посмотри телевизор, если так хочешь познакомиться с миром. Ты же знаешь, что я права.
Мы смотрели новости вместе. Каждая похищенная девушка, каждая студентка, которой подсыпали что-то в коктейль, — всё это ложилось на мои плечи тяжким грузом вины.
Это могла бы быть ты, — говорила она.
В то время как другие семьи пропускали трагедии незнакомцев мимо, будто волны, моя мать собирала их, скрупулёзно записывала имена и даты в свои блокноты, проверяла спустя полгода, год, пять лет — нашлись ли они. Я тонула в этом незримом насилии.
— Я не хочу видеть это в новостях. Я хочу увидеть всё своими глазами. Обычные вещи. Я хочу быть обычной. Я хочу жить.
  
Она нахмурилась.
— Не надо драматизировать. Ты живёшь здесь. Ты в безопасности.
Я набрала воздуха в грудь, собираясь с силами.
— Нет, мама. Я понимаю, что тебе нужно оставаться дома. Но мне не меньше нужно выйти в мир. Узнать всё на собственном опыте. И я сделаю это. На этот раз ты меня не остановишь.