Вместе на расстоянии взгляда
Лайза Фокс
Вместе на расстоянии взгляда
Я не продаюсь!
«Вика, хватит дуться, как ребёнок! Заканчивай с обидами и приезжай на свадьбу! Мы тебя ждём с Антоном. И знаешь что? Ты тоже была хороша. Наговорила лишнего, но мы не сердимся. К тому же Антон просто ошибался! Он попросил прощения».
Прощения? Он всего лишь попросил прощения? За предательство? За то, что встречался со мной, а когда я их застукала, сделал предложение не мне, а ей. Моей матери. Очень взрослый взвешенный поступок.
Ещё бы сказали, благородный!
Едва сдержавшись, чтобы не швырнуть телефон в море, старалась успокоиться, но получалось плохо. Южный городок, прекрасный пейзаж. Брызги волн.
И парочки, парочки, парочки!
Они были повсюду! Гуляли вдоль моря, обнимались в подворотнях, целовались на лавочках. Влюблённые идиоты! Бесили меня до желания бить посуду и желательно об их глупые головы.
Вечерний ветер пах йодом, свежестью и свободой. У меня было не больше часа, когда я могла делать то, что хочу. Это было моё время. Время, когда я могла забыть обо всём на свете.
О том, как сбежала сюда, застав мать в объятиях жениха. Как теперь работала почти круглосуточно в третьесортной забегаловке и жила в комнате, в которой из-за тесноты, даже не могла пройти, не поворачиваясь боком.
А ещё, вспомнить, что я художник. Что у меня есть талант, но нет теперь возможности вернуться в Строгановку. Потому что жить с мамой и сталкиваться каждый день с Антоном теперь было совершенно невозможно.
Во мне бушевала злость и обида. Ненависть к Антону была такой душераздирающей, что мне едва хватало сил, чтобы не начать крушить всё вокруг. Он меня предал!
Мольберт ходил ходуном. Я водила кистью по холсту с такой силой, что боялась проткнуть холст насквозь. Кое где оставляла след не ворсом, а железным зажимом, царапая поверхность.
Рисуя море, я выписывала ярость. Каждый мазок бил по его лживому лицу, по её слабости, по собственной наивности. На холст выплёскивалась ненависть, боль, отчаянье. Море выходило опасным. Таким, каким оно было в моём воображении.
Таким, каким стал для меня весь мир.
Внезапно за спиной послышались шаги прямо у кромки воды. Я вздрогнула и постаралась прикрыть собой холст. Инстинкт. Теперь я не хотела делить своё ни с кем. После всего случившегося я ждала подвоха ото всех.
Возле мольберта остановился крепкий парень. Года на 4 старше меня. Слишком ухоженный для этого пляжа, в рубашке, которая стоила больше, чем я зарабатывала за месяц.
В его глазах читалась какая-то странная, мрачная напряжённость. Он глядел не на меня, а на мой рисунок. Смотрел так, словно видел сквозь краску и мог рассмотреть мою боль.
– Вы её поймали, – сказал он хрипло. – Настоящую сущность стихии.
Сердце ёкнуло. Он понял. Но его следующий вопрос вернул всё на свои места. Они все одинаковые.
– Я хочу это купить. Назовите цену. Любую.
Холодная волна омерзения подкатила к горлу. Ещё один. Ещё один, кто считает, что я ничего не значу! Только деньги, условия, прихоти. Остальное можно купить. Эмоцию, боль, душу!
Как тот, кто купил расположение моей матери дорогими подарками и сладкими обещаниями.
– Уходите. Это не продаётся.
Я повернулась к холсту, но незнакомец схватил меня за локоть сильнее, чем это было прилично.
– Не так быстро, красотка! Я ещё не закончил! Назовите цену. Я не буду торговаться.
У меня почти сорвало тормоза. Я резко выдернула руку из его захвата.
– Вот именно, – мой голос прозвучал хрипло и язвительно. – Вы всегда так. Вам понравилось – вы покупаете. Как диван, или машину, или… – Я чуть не сказала «или женщину». Горло сжалось. – Уходите. Картина не продаётся.
Парень не собирался сдаваться.
– Назовите больше, чем она стоит. Я оплачу ещё 10 наборов краски сверху.
Это было последней каплей. Он думал, я просто торгуюсь? Что моя принципиальность имеет свою цену?
– Нет, – выкрикнула я!
– И почему? – Он презрительно скривил губы.
– Потому что это МОЁ! – крик вырвался из меня сам, голос сломался на высокой ноте. Вся ярость, всё отчаяние последних месяцев выплеснулось наружу. – Это единственное, что нельзя у меня купить! Это моя боль, моя злость, мои… мои краски! Идите и купите себе что-нибудь ещё. Сувенир. Девушку. Счастье. А это не продаётся.
– Поломаешься и продашь. Вы всегда так начинаете, а потом умоляете, чтобы взяли чуть ли не даром! Никуда не денешься. Продашь!
Парень не собирался уступать. Он был гораздо выше, сильнее.
Его мощные предплечья с закатанными до локтей рукавами и прищуренные карие глаза выглядели угрожающе. Даже короткие тёмные волосы топорщились от ветра, как иголки ежа.
Мне некуда было спрятаться у самой кромки воды, но я нашла выход.
Повернулась к картине. К своей боли, злости, единственному, что осталось по-настоящему моим. Впечатала пятерню в свежие мазки и беспощадно размазала их по холсту.
Грубо уничтожила нарисованное море. Жгучее чувство вины за этот вандализм смешалось с диким удовлетворением.
– Можете взять даром! – выплюнула я в лицо незнакомцу.
– Ты пожалеешь! – Зло ответил он.
Катя, у нас замена!
Манжет не оттирался ничем! Акрил был моим спасением и наказанием одновременно. Он прекрасно заменял масляные краски, при этом экономя бюджет. Да и сох он гораздо быстрее, но не оттирался!
С рук влажной салфеткой смывался сразу и без проблем. Со стекла тоже уходил быстро. А вот ткань портил навсегда. Не помогало абсолютно ничего.
В Строгановке иногда удавалось отлить пятна кипятком. Но это если быстро и только не синий, и не зелёный. А вчера я испортила морской пейзаж. Там только они и были!
Из-за этого наглого богача я испортила единственную подходящую для вечерней работы рубашку. Это днём в «Столовой тётушки Марико» можно было работать в футболке. Никто и не заметил бы.
А вот на вечернюю смену в «Пещеру» я должна была явиться в тёмных брюках и рубашке с длинным рукавом. Белой. Без рисунка. И другой у меня не было.
– Да прекрати ты тереть! Бесполезно это! Мы с Лизком ходили на Арт-вечеринку. Она испачкала любимое платье. Ну и всё, выкинули. Чем только не пробовали вывести!
Катя стрельнула в меня глазами и продолжила красить губы. Она работала в «Пещере» не для денег, вернее, не только для них. Её целью было подцепить богатенького мужика.
Желательно, для жизни, но на отдых – тоже пойдёт. Вот Катя и колдовала над своим лицом перед каждой сменой. Ресницы нарастила, губы подкачала. Ловила на живца.
Я, прибежав на «вечернее усиление смены» успевала только собрать в пучок на затылке непослушные тёмные волны, которые уже забыли, что такое настоящий уход.
Сегодня успела ещё накрасить ресницы и стрелки. Губы смазала блеском, чтобы сделать мягче. Видно не будет, но и трескаться будут меньше на ветру.
Чтобы не было видно вымазанный краской край манжета, я завернула его внутрь. Если не тянуться сильно вперёд, длины рукава должно хватить. Да и Артуру не надо показываться на глаза.
Он к внешнему виду сотрудников, даже дополнительных, очень строг. А покупать новую расточительно. Мне 19 лет! А в моём лексиконе есть «расточительно». Как бабка старая!
В зал завалилась шумная компания молодых и дерзких. Катя, выглянув через тонированное окошко в зал и аж подпрыгнула от нетерпения.
– Вика, смотри! Гордей! Гордей Измайлов! – Катя заметалась между зеркалом и дверью. Замерла. Вцепилась в мою руку и зашипела, глядя безумными глазами. – Это мой шанс! Посмотри на меня!
Катины глаза горели, как у одержимой. Щёки покрылись румянцем. Даже безупречно уложенные белоснежные волосы заблестели так, словно их коснулась рука мастера.
– Катя! Ты потрясающе выглядишь!
– Даже для Гордея Измайлова?
В глазах официантки была такая надежда, что я не решилась сказать ей, что все они тут временно. Что мы только обслуга для их комфорта. Услада для эго.