Грязные игры
Один лауреат шабашку строгает, чтобы без хлебца не остаться, а другой жмется, как последний пролетарий. А у самого в ванной можно цех открывать по производству пенициллина - все стены в плесени.
И это вместе с плесенью в ванной комнате лауреата Ленинской премии есть ваша новая Россия? Про которую вы так прочувствованно пели в открытом письме президенту с хором прочих подписантов?
Пронин допил из стопки, закурил.
- Ладно, говорю, утрите сопли. Сделаем ремонт за вашу цену. Из уважения к Ленинской премии, которую вы так бездарно промотали на конверты для открытого письма. Я даже готов забыть, как вы зарубили мне зарубежную поездку.
- Проявили, значит, великодушие, Глорий Георгиевич? - подмигнул Толмачев. - А газеты иронизируют, что вы, писатели, весьма не любите друг друга.
- А кто сейчас кого любит? Один торгаш готов другому торгашу глотку перекусить. Политики друг из-под дружки кресла вышибают. Бандиты средь бела дня разборки заводят - с применением автоматического оружия. Армяне не любят азербайджанцев, абхазы - грузин. А русских, по-моему, так все ненавидят. Писатели, по крайности, еще не начали убивать собратьев по перу. Только ихние чучела жгут. Сделают, например, чучело Евтушенко - и в огонь его, болезного...
- Да, - согласился Толмачев, - на фоне остального беспредела это говорит о гуманизме нашей литературы, о высоких нравственных принципах мастеров культуры, духовных вождей нации. Знамя гуманизма в надежных и чистых руках!
- Аминь! - подытожил Пронин. - И знамя в надежных руках, и чучела. Самое время выпить за гуманизм. Давно мы за него не поднимали стаканов...
Под окном взревел мотор, завизжали автопокрышки и гулко раскатилась короткая автоматная очередь: та-та-та-та...
- В полвторого ночи пуляют, - покачал головой Пронин. - Ладно, мы хоть выпиваем, а остальные почему не спят? Почему они под нашими окнами развлекаются, козлы?
- Потому что перекресток, - пожал плечами Толмачев. - Очень удобно. Пострелял и слинял.
Давайте закроем форточку, если вас шум беспокоит.
- Закроем, откроем... - пробормотал Пронин, покачиваясь на табурете. Кстати, я тут на днях открытие открыл. Исключительно для внутреннего употребления. Открытие, так сказать, филологического... а может, логического плана. Хочешь, Николай Андреевич, расскажу?
- Если филологического плана, то не нужно, - поморщился Толмачев. Лучше начните с логического. Я в филологии ничего не смыслю.
- Я тоже, - признался Пронин. - Но это к делу не относится. Ты песню такую слышал: "Распрягайте, хлопцы, кони"?
- Слышал.
- Ее классический вариант исполняется распевно. Вот так: "Чи не выйде та дивчина рано вранци по воду... она ростом невеличка, ще и годами молода..." И так далее. А теперь - ахтунг! Внимание!
"Руса коса до пояса, в коси лента голуба". Руса! Запомнил? Поехали дальше. Эту же песню кубанский казачий хор исполняет в другом темпе, живей, на плясовой манер: "И-эх, руса коса до пояса, в коси лента голуба!" А потом идет припев, который отсутствует в каноническом тексте: "Ма-ру-ся! Раз, два, три, калина, чорнявая дивчина в саду ягоду рвала!" Ну?
- Что - ну? - помотал головой Толмачев. - Весь дом перебудили, Глорий Георгиевич. Неудобно! По-моему, у вас не только с филологией напряженные отношения. Есть еще такое понятие - музыкальный слух.
- Да ладно! - перебил Пронин. - Ты суть ухватил? В куплете - руса коса, а в припеве - чорнявая дивчина! Понял? Вот это и есть мое открытие.
Таким образом, текст, который исполняет кубанский хор, вторичен. Припев появился позже, без увязки с основным текстом. Канонический же текст создавался скорей всего в северных областях Украины, где много русых людей. И там идеалом женской красоты была, наверное, русая коса. А кубанцы, потомки бродников, то есть хазар и запорожских казаков, которые ассимилировали некоторые тюркоязычные этносы, почитают черные волосы. Подсознательно это появилось и в припеве.
- Забавно, - засмеялся Толмачев. - Сначала, значит, русая дивчина, а потом чернявая. Забавно!
- Все это, обрати внимание, лежит на поверхности, - снисходительно сказал Пронин. - Много лет тысячи людей слушают смысловую нелепицу и не замечают ее. В застойное время я бы славно порезвился по этому поводу в "Литературке"! Или даже в "Воплях". Ну, в "Вопросах литературы". Атеперь мои изысканные изыскания никому не нужны.
Ни хрена и никому. Поэтому я иду спать. Будь здоров, химик! По-моему, похимичили. Что ни говори, а цэ два аш пять о аш - великое изобретение человеческого гения.
Толмачев при знакомстве с Прониным назвался химиком-экспертом общества изобретателей, и писатель теперь каждый раз щеголял весьма скромными знаниями химии, чтобы доставить, надо полагать, удовольствие молодому приятелю.
- Кстати, - поднимаясь, сказал писатель, - в воскресенье за тобой зайти?
- Зачем? - удивился Толмачев.
- На участок сходим, голоснем по референдуму.
- Не смогу, - замялся Толмачев. - Некогда.
Поработать надо.
- А я пойду! - сказал Пронин угрожающе. - И скажу: Борис, ты не прав!
- Полагаете, он вас услышит?
- Услышит, - сказал писатель, подумав.
Но прежней уверенности в его голосе не чувствовалось.
Закрыв за Прониным дверь, Толмачев поглядел с тоской на компьютер и отправился спать. И на грани сна и яви вдруг услышал мощный хор, ревевший: "...руса коса до пояса, в коси лента голуба... Мару-ся! Раз, два, три, калина, чернявая дивчина..." Логический сбой. Никто его не замечает, потому что лежит на поверхности. В романах Пронина, которые Толмачев иногда листал в метро, есть этот прием:
преступник прячет украденное на самом виду.
Сон слетел. Проклиная пеструю Марусю с голубой лентой, Толмачев накинул халат, сварил кофе и сел за компьютер.
- Тэк-с, тэк-с, - забормотал он по привычке, уже ощущая охотничье волнение, - на поверхности, значит? Вроде русая, а на самом деле чернявая...
И никто не обращает внимания. Ну-с, посмотрим, посмотрим, куда вы Марусю спрятали, народные умельцы... Операция с недвижимостью? Вполне возможно. Невинно, солидно. И на поверхности.
И даже, представьте, господин Толмачев, все налоги уплачены. Замечательно-то как!
Свет у него горел всю ночь.