Грязные игры
Толмачев к ней поднимался жестко и целеустремленно, отказываясь от мелких радостей, лепя из себя, деревенского недоучки, штучную личность.
Не достиг, правда, высоких степеней и званий, не получил даже кафедры, о которой, был грех, одно время мечтал, но все равно вышел в научную элиту и свои мозги привык уважать. Он знал, что, работая в открытой тематике, давно добился бы и высоких научных степеней, и приличествующего тем степеням положения. Однако теперь ему хватало одного знания...
После тихой родной деревни он попал в отдельную дивизию ПВО в Алма-Ате. И носился тудасюда весь срок службы, как письмо без адреса. Командировки у него были вдоль южной границы - от Красноводска до Благовещенска. Вернулся после дембеля домой, устроился электриком в совхозе.
Днем по столбам лазил, ночью за учебниками сидел, угрюмо сознавая собственное ничтожество.
Оказывается, квадрат катетов равен квадрату гипотенузы. А деепричастный оборот выделяется запятыми. Кстати, что за зверь такой - деепричастный оборот? Ведь в школе проходил.
Тем не менее через год поступил с первого захода в Менделеевский институт. Не потому, что с детства мечтал стать химиком, а потому, что название понравилось - имени Менделеева. Который периодическую систему элементов придумал. И еще было одно соображение: после института в село не пошлют, химику-технологу там делать нечего. А деревня надоела. Молодежи не осталось, в кино надо за шесть километров топать. К тому же мать-пенсионерку старшая сестра надумала забрать к себе в райцентр.
В институте пришлось снова плотно садиться за учебники. Повышенную стипендию, как отличник, он задницей высиживал. В сутках было тридцать три часа, а завтрак заменял ужин. И наоборот. Даже на выездах в подшефный совхоз - на сенокос, на уборку картошки - он не расставался с книгами.
И в попойках по случаю стипендии не участвовал.
Во-первых, потому, что лишь на нее, стипендию болезную, и жил, во-вторых, не хотел терять время по пустякам.
Барином себя почувствовал, когда попал в город Ступино, на химкомбинат, стажером начальника смены. Он тут преддипломную практику проходил понравилось. Учли пожелание отличника учебы при распределении.
В тихом зеленом Ступине было хорошо - цивилизации навалом и Москва рядом. Быстро привык к городу, замирающему после девяти часов у телевизоров, привык к грязноватым цехам комбината, втянулся в неторопливое чтение мудрых книг, после которых не надо было сдавать зачеты. Еще он привязался к преподавательнице русского языка и литературы Аллочке, которая ему духовный мир раздвигала не по дням, а по часам. Однокомнатную квартиру получил. Будущий тесть, из ступинских шишек, помог, расстарался для молодого, растущего специалиста. А чего там!
От постоянного духоподъемного образа жизни изобрел Толмачев любопытный катализатор, научную и производственную ценность которого смогли оценить три человека в стране. Ну, восемь. Одним из этих людей оказался аналитик Управления, почитывающий закрытые малотиражные рефераты не только от скуки. Поскольку Толмачев во всех анкетах еще писал на законном основании "холост", а Управление любило работать с холостой перспективной молодежью, то его вскоре и вызвали в Москву, в родной институт, и предложили готовить документы в аспирантуру.
Пришлось на время отложить забрезжившее было бракосочетание. Аллочка, умница, все поняла правильно. Учеба и семья несовместимы. Подожду, мол. И целых три месяца ждала. А может, все четыре. И вышла замуж. То ли за милиционера, то ли за миллионера. Толмачев не расслышал - в телефонной трубке трещало, как на пожаре. Это догорала любовь, понял потом Толмачев.
Аспирантуру он заканчивал, уже будучи в группе аналитиков Управления, на должности разработчика. Так он на этой должности и сидел. Раз в тричетыре года к нему приходил седенький Шлычкин из кадров, молча подсовывал на подпись копию приказа. Так Толмачев узнавал о присвоении ему очередного звания.
На старом месте, под началом подполковника Василия Николаевича, он себя мастером ощущал - при скромной должности. А тут, значит, опять в ученики... В подмастерья. Все было новым в отделе борьбы с экономическими преступлениями - от письменного стола до тематики. Месяц крепился, а потом пошел к начальству. Так, мол, и так, я химик, а не финансист.
Полковник Кардапольцев поманил поближе и тихо сказал:
- А я и вовсе геодезист. Космической картографией занимался. Но никому ни слова! Договорились?
Молодец. Значит, так, голубчик, кругом марш!
- Последний вопрос можно, товарищ полковник? - решил не сдаваться Толмачев.
- Последний - можно.
- Почему в нашем отделе нет финансистов?
Кардапольцев на пальцах посчитал, шевеля губами:
- Ты не прав - финансисты есть. Штук пять.
И работают они, уверяю, на пределе возможностей.
Однако их старые знания бесполезны. И в условиях новой экономики, и с учетом специфики нашего отдела. Бес-по-лез-ны! Как зайцу стоп-сигнал. Только мешают. Сейчас все мы - и финансисты, и геодезисты, и химики с физиками - должны учиться воровать. Как ни печально, это задача номер раз.
Воровать так, как воруют в новых деловых структурах. В методы ихние надо вживаться, в психологию!
А уж потом будем учиться отлавливать ворюг. Потерпи, Толмачев, скоро в школу пойдешь.
Действительно, через неделю после этого разговора отдел почти в полном составе оказался в школе переподготовки офицерских кадров - по программе сокращения армии. Шесть месяцев слушали лекции по менеджменту, валютному регулированию, вексельному праву, биржевым операциям и прочим таким же мудреным дисциплинам. Даже по курсу психологии рекламы сдавали зачет.
В конце обучения Толмачев вдруг обнаружил, что с удовольствием ходит на занятия, без напряжения читает биржевые курсы и не путает ссудный вексель с передаточным. Диплом менеджера ипотечного банка (такую специализацию выбрал!) он получал с чувством законной гордости и полузабытого глубокого морального удовлетворения.
Теперь работать стало значительно легче. Безликие раньше колонки цифр на бумаге или на дисплее компьютера обретали индивидуальные признаки, по которым, словно по отпечаткам на снегу, можно было уверенно проследить путь и характер банковской операции.