"Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)
Пребывая в полном недоумении, я шла по берегу Сены, держась в тени всех этих мрачных, тяжеловесных зданий. Я помню аромат свежеобжаренного кофе (всё это время кофе продолжал неуклонно дорожать; вот вам и саморегулирующийся рынок!), помню, как начинала блестеть свежевымытая брусчатка, когда, деловито открыв уличные краны, за работу принимались низкорослые уборщики. Они пользовались старыми тряпками, намотанными на швабры, чтобы перегнать воду от одного края тротуара к другому. Хотя бесплодные раздумья и растравляли мне душу, пребывание здесь всё же казалось мне чудом. В этом городе было нечто совершенно особенное, подбивавшее тебя радоваться уже одному тому, что ты жив… Вдруг я очутилась на острове Сите, не знаю как, хотя помню, что изначально я направлялась к Центру Помпиду, чтобы от него дважды повернуть и пройти через Мост Искусств. На оконечности острова я обнаружила маленький треугольный парк. Он походил на выкрашенный зелёной краской носовой кубрик морского судна, чья корма гордо разрезала мутные воды древней Сены, омывавшие огромный город. Я прошла через парк, держа руки в карманах и изображая праздношатающуюся туристку, но затем увидела нечто исключительно странное и почти тревожащее — ступени, ведущие вниз между глыб грубо обтёсанного белого камня. Я на мгновение остановилась, потом решила спуститься по ним к реке. Я оказалась в огороженном дворике, откуда, в принципе, можно было выйти к воде, но этот единственный выход был перекрыт каким-то перекошенным сооружением из воронёной стали. Мне стало не по себе. В строгой геометрии постройки было что-то внушающее ужас, принуждавшее чувствовать себя маленьким, слабым и беззащитным. Нависавшие надо мной белокаменные глыбы наводили на мысль о том, как хрупки под ними будут человеческие кости. Я была здесь совсем одна. Почти инстинктивно я попятилась назад, в сумрак перехода, ведущего обратно в залитый солнцем парк.
Это был Мемориал Депортации [39].
Я помню, как тысячи тусклых огоньков, расставленные рядами, озаряли туннель, помню торжественные слова, вырезанные на камне в отдалённом углу дворика… Это поразило меня до глубины души. Больше ста лет минуло с тех пор, но холод того места до сих пор живёт во мне; он пробирается по моему хребту, когда я диктую эти слова; я стираю и снова пишу их на планшете, и кожа моя покрывается мурашками.
Впечатление это не ослабевает со временем; подробности той прогулки столь же свежи в моей памяти сейчас, что и спустя лишь несколько часов, и я знаю, что они будут со мной в час моей смерти.
3.2 Всего лишь очередная жертва двойных стандартовЯ вышла оттуда в каком-то отупении. Но и злилась тоже. Я злилась на них за то, что они сумели так зацепить меня, поразить в самое сердце. Конечно же, я была зла и на их глупость, их маниакальное варварство, их склонность к бездумным поступкам, животную покорность, ужасающую жестокость. На все чувства, о которых и должен был напоминать мемориал.
Но всего более я была поражена тем, как этим людям удалось создать столь выразительный символ собственных кошмарных деяний. Как смогли они вложить столько человечного в напоминание о бесчеловечном? Я и подумать не могла, что им такое под силу. Все книги, прочитанные мной, все фильмы, просмотренные на борту корабля, не могли подготовить меня к такому. А я не любила попадать впросак.
Я покинула остров и прошлась по правому берегу реки до Лувра, побродила по его галереям и выставочным залам, глядя на произведения искусства и не видя их. Я просто пыталась прийти в себя. Наконец я проделала небольшое упражнение по размягчению мгновения (Это выражение практически не поддаётся адекватному переводу. — Примеч. дрона.), и, готовясь предстать перед Моной Лизой, уже практически взяла себя в руки. Джоконда несколько разочаровала меня — такая маленькая, тёмная, вся в окружении людей, камер и охранников. Девушка безмятежно улыбалась из-под защитного стекла.
Я не нашла где присесть, и постепенно у меня разболелись ноги. Тогда я отправилась в Тюильри, прошла по широким пыльным аллеям между маленьких деревьев и наконец отыскала восьмиугольный пруд со скамейками вокруг него, — дети и их воспитатели запускали в плавание модели яхт. Я какое-то время наблюдала за ними.
Любовь.
Может быть, дело в ней? Неужели Линтер был кем-то очарован, и кораблю пришло в голову, что он может не захотеть вернуться? Хотя с этих слов начинается не одна тысяча романтических историй, ещё не факт, что этого не могло произойти взаправду. Я сидела у восьмиугольного пруда, размышляя обо всём этом, и ветер, разметавший мою причёску, не забывал трепать и лоскутные паруса яхт. Игрушки носились по неспокойной глади пруда, сталкивались с его стенками, попадали в перемазанные ручонки круглолицых детишек, которые немедля спускали их обратно.
Я пошла обратно, прогулялась вокруг Дома Инвалидов, где увидела более или менее ожидаемо выглядевшие военные трофеи — старые танки «Пантера» и ещё более древние артиллерийские орудия, выстроившиеся в ряд, будто прислонённые к стене штабеля тел. Я перекусила в довольно милом маленьком кафе у станции метро «Сен-Сюльпис» — там Вам предложили бы сесть на высокий табурет у барной стойки, выбрать себе кусок кровоточащего мяса и самим зажарить его на гриле прямо над открытым огнём, поддерживаемым горением углей. Мясо жарилось бы на гриле прямо у вас под носом, пока Вы потягивали бы свой аперитив, и когда Вам показалось бы, что оно уже готово, Вы должны были сообщить об этом официантам. Они сняли его с огня и подали мне. Я сконфуженно пробормотала: «Non non; un peu plus… s'il vous plait» [40].
Мужчина, сидевший рядом со мной, ел мясо, приготовленное иначе — кровь ещё сочилась из куска. Проведя пару лет в Контакте, вы научитесь здоровому равнодушию к таким вещам, но я вдруг удивилась, как я вообще могу сидеть здесь и есть это после визита в Мемориал. Я знавала многих людей, которых одна мысль о подобном времяпрепровождении повергла бы в ужас. Да и на самой Земле жили миллионы вегетарианцев, которые разделяли эту точку зрения (а стали бы они есть наше синтетическое мясо? Вряд ли, решила я).
Чёрная грилевая решётка поверх углей напоминала мне прутья мемориала, но я ограничилась тем, что отвела взгляд и доела свою порцию, по крайней мере большую часть. Я заказала ещё пару бокалов густо-красного вина и дала им возыметь действие, и к тому моменту, когда обед был окончен, я пришла в более или менее спокойное расположение духа, а к окружающим и вовсе была настроена весьма доброжелательно. Я даже ухитрилась расплатиться без лишних напоминаний (не думаю, чтобы и Вам приходилось часто платить за покупки…), после чего вышла на залитую солнцем улицу. Я направилась к дому Линтера, заглядывая в магазинчики, рассматривая дома и пытаясь не упасть при этом на тротуар. Я купила газету и бегло просмотрела её, надеясь найти для себя что-то ценное в новостях наших ничего не подозревавших хозяев. Основное внимание уделялось нефти. Джимми Картер обратился к американцам, призывая их потреблять меньше бензина, а норвежцы тем временем пытались потушить пожар в Северном море. Корабль в недавней сводке новостей упомянул оба эти события. Конечно же, он знал, что меры, предпринятые Картером, не могут дать эффекта без радикальных перемен в самой структуре экономики, а одна из деталей буровой установки закреплена в положении, обратном надлежащему. Я взяла заодно и какой-то журнал и к Линтеру поднялась, комкая в руках свой экземпляр «Штерна», в полной готовности немедленно спуститься несолоно хлебавши. У меня уже возникли некоторые планы, например такие: поехать в Берлин через поля сражений Первой мировой войны, мимо старых солдатских могил, прослеживая, как темы войны и смерти реализованы авторами мемориальных построек на всём пути в расколотую надвое столицу бывшего Третьего Рейха.
Но во дворе я обнаружила автомобиль Линтера, припаркованный сразу за моим «Вольво». Он ездил на «Роллс-Ройсе» модели «Серебряное облако» — корабль полагал, что мы вправе потакать своим маленьким прихотям. В любом случае, устроить шоу легче, нежели сохранять всё в строгом секрете, ведь для западного капитализма в особенности характерна снисходительность к причудам богачей — так что любая сколь угодно странная выходка не могла бы выдать наше инопланетное происхождение.