Афоня. Старая гвардия. Дилогия (СИ)

  
Афоня. Старая гвардия 1
   
Глава 1
 
Грохот стоял такой, будто сама земля, рискуя расколоться на куски, пыталась вывернуться из-под ног. Песок и щебёнка летели в лицо, смешиваясь с гарью, потом и солью моря. Воздух дрожал от стрекота пулемётов. Где-то справа каменной крошкой осыпалась скала — японцы вцепились в остров, как в свой последний рубеж.
  
Счетверенный пулемет строчил короткими очередями. Пехота пошла вперёд, сквозь дым и ветер, по колено в воде.
— За Родину! За Сталина! — понеслось над заливом, и от этого крика побежали мурашки.
Десантники прыгали за борт, увязая в серой пене. Они шли, не пригибаясь, будто смерть у них на довольствии. А я поливал берег свинцом, пока хватало ленты.
Вдоль кромки тумана показались японские танки. Маленькие, злобные… один из них повернул ствол прямо на десант.
— Хрен вам вместо советского бойца! — зарычал я, направляя на «япошку» огонь.
Пули высекали искры из брони, отвлекая эту чертову машину. Через секунду мелькнула тень — это был сержант Козырев, наш ростовский пацан, мой земеля. Он бежал, пригнувшись, с гранатой в руках.
Танк выстрелил — дым, грохот, земля взметнулась столбом. Когда пыль рассеялась, танка уже не было. Черный дым возвышался над башней… а рядом Козырев, лежал лицом вниз, прячась от осколков.
— Молодец, — выдохнул я, — своё дело сделал.
С моря катила следующая волна десанта. Небо раскалывалось на части от грохота, будто бы с самих небес сыпались горящие осколки.
Русский медведь проснулся. И теперь его уже не остановить…
Наваждение начало уходить. Вспышки, крики, грохот орудий — всё растворилось, как дым после залпа. Вместо гула моря и артиллерии послышалось дребезжание — тонкое, навязчивое.
Виу… виу… виу…
Телефон.
Я вздрогнул, приходя в себя. Солнце ударило холодным утренним светом. А из магнитофона тихо тянулся голос Муслима Магомаева:
«Я — гражданин Советского Союза…»
Недавно внуки подарили этот чёртов кассетник — подарок к юбилею, мне исполнилось семьдесят лет. «Чтобы дед не скучал», сказали, ещё добавили: сувенир эпохи. На батарейках, со скрипом, но работает.
Вот только сегодня голос Магомаева звучал как насмешка… да и магнитофон даже был не наш. Сделано в Японии. Дожились…
Я потёр лицо, чувствуя, как дрожат пальцы. Курилы, дым, наши ребята… Козырев. Если я вспоминаю тот штурм, значит, день будет тяжёлый. Не к добру.
Телефон продолжал вибрировать.
Я глянул на дисплей — цифры расплывались, глаза не фокусировались. Старость… да, вот она. Всегда думаешь, что минует, а нет — и тебя догнала.
Я выдохнул.
Семьдесят лет — не шутка. Формально я ещё действующий капитан второго ранга ВМФ, хотя здоровья всё меньше… После распада Союза всё пошло под откос: и флот, и люди, да и я сам. А ведь когда-то думал, что буду жить вечно.
Я помассировал виски.
Вчера был очередной разбор — комиссия из округа, какие-то «предприниматели», «инвесторы». Мол, катер надо списать, оформить под металлолом. А я ведь служу на нём с семидесятых. Это мой корабль… да больше скажу — это моя жизнь.
Я надел очки и снова посмотрел на экран, на крупные черные буквы. Тоже, блин, придумали, телефоны без проводов, с экранами, без ста грамм не разберёшься. А кто звонил… кому надо, перезвонят.
Я вдохнул полной грудью. Морской воздух был холоден и солоноват. Волнение сегодня на море было лёгкое, под брюхом катера перекатывалась вода. Надо ж вот так… закемарил прямо возле шестиствольной пушки.
Я погладил ствол, как живое существо, и металл будто задышал под ладонью.
— Ну что, дружище, — пробормотал я, — похоже, и тебя списывать собрались…
Телефон снова ожил — виу, виу, виу, — будто назло. Я медленно вытащил его из кармана. Этот серый кусок пластмассы с торчащей антенной казался чуждым всему, что меня окружало.
Нажал кнопку.
— Капитан второго ранга Соколов на линии! — гаркнул я.
Голос в трубке был неприятный.
— Мы едем, Афанасий Александрович.
— Жду, — коротко ответил я и оборвал связь.
Положил телефон на поручень и долго смотрел вдаль. Всё уже улеглось, и море стояло ровное, как стекло, только вдалеке серебрилась зыбь. Где-то за горизонтом были Курильские острова. Я помнил этот берег, каждый камень, каждую бухту. Там, где грохотали наши орудия, и дымом пахло небо, наши люди шли в атаку без колебаний.
У японцев не было ни единого шанса.
Тогда мы шли не ради славы и не ради наград. Мы шли за Союз — за то, что строили своими руками, за то, что верили, что будет вечно.
И за Сталина.
Да, теперь его ругают. Теперь все умные — знают, как надо было. А я помню другое.
Помню, как простой народ плакал, когда объявили, что его не стало.
Я тоже плакал… тогда не понимал, почему, а вот теперь понял. С ним ушла сила, уверенность и правда.
Ветер с моря дул прохладой… вот только беду не разгонял. Где-то звякнула незакреплённая цепь, лениво скрипнул флагшток. Катер покачивался на волнах, старый, ржавый, но всё ещё живой.
Как и я.
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как что-то давит в груди. Сердце, будь оно неладно, последнее время начало схватывать.
Я прошёл войну — от и до. С сорок первого по сорок пятый, весь флот, все моря. Видел смерть, видел победу, видел, как из пепла рождается сила нашего могучего Советского государства. А теперь вот вижу, как ту силу медленно продают на вес. От этого подступала тошнота, не физическая — другая, душевная.
Невозможно спокойно смотреть, как эти новоявленные «дерьмократы» и либерасты дербанят страну, за которую умирали мои товарищи. Вчерашние офицеры, а сегодняшние «менеджеры», режут на металл корабли, на которых я служил…
И куда продают, спрашивается? К желтопузым, прости Господи — в Пусан. Туда, где теперь за нашу сталь платят долларами, а не уважением.
После отставки адмирала Хватова — светлая ему память — начался настоящий разгул. Он держался до последнего, костьми лёг, не дал продать авианосцы.
Сначала бартером меняли — корабли на пепси-колу, а теперь просто торгуют, как колбасой. Рынок, мать его. И вот теперь эти нелюди добрались до моего ракетного катера…
Сегодня я ждал «гостей». Дельцы, как они себя называли, хотели «приобрести» корабль, якобы на металлолом. А я знал, чем это кончится: снимут вооружение, вывезут за границу, переплавят. Останется лишь ржавый след на воде, и… всё.
Я поднял взгляд на небо. Там, где когда-то шли наши звенья бомбардировщиков, теперь летали лишь жирные чайки. Всё то же море, тот же ветер… только Родины уже нет.
Вдалеке послышался гул двигателей — и на пристань один за другим въехали машины. Немецкие…
Самое мерзкое, что посредниками в этой сделке выступали наши русские люди. Люди, чьи деды гибли на фронтах, чтобы у страны было будущее. Люди, которые теперь ведут делишки и подписывают бумаги, вынося на торги всё, что держало страну.
Европейцы, корейцы — какого черта они едут по Сахалину, по нашим причалам, и вовсе не как любопытные туристы? Это не сон и не кошмар, это горькая реальность.
Приказ сверху пришёл чётко и недвусмысленно: подготовить документы, подписать акты передачи, допустить инспекцию. Как командующий, в чьей ответственности находился ракетный катер, я должен был поставить подпись. Подпись, после которой орудия снимут, а сам катер уйдет в неизвестность.
Я увидел, как из машины выходят крепкие люди в тёмных куртках — братки. Среди них был ещё, конечно, офицер в военной форме, бизнесмен с рыжими короткими волосами и представитель какой-то корейской компании с папкой в руках.
  
Они поднялись по трапу. Офицер отдал мне честь — резко, показательно, как положено. От этого жеста стало гадко. Человек в форме, в которой когда-то стояли те, кто гибли за присягу, теперь пришёл устраивать торг. Я едва кивнул в ответ, приветствовать его по уставу я не смог бы даже под дулом пистолета.