Русские не сдаются! (СИ)
— Господин унтер-лейтенант, приказывайте! Вы не серчайте на нас, что не вызволили, когда вас вязали. Приказа не было, а вы-то без чувств лежали. Вот мы и… Не серчайте. Нынче все справим, как прикажете. Мы не подчиняемся капитану и сдаваться не намерены. Я рад, Ваше благородие, что вы в себя пришли. Уж думали, что хвороба какая насмерть свалила вас! — радостно проговорил тип в лосинах.
И все же не реконструкторы. «Проживи новую жизнь с честью!» — вновь ворвалась фраза в мое сознание.
«Проживу, Надя, может, и недолгую, но с честью!» — подумал я.
— Взять паникеров под стражу! — отдал я приказ.
— Кого?
— Смутьянов, кто призывает сдаться! — вынуждено я поправил себя, на мгновение удивившись, что слово «паникер» ещё не знакомо людям.
— Будет сделано! — отрапортовал…
Сержант? Погонов не было, но этот солдат отличался мундиром от других. Пусть условно будет сержантом. Понять разницу между фурьером, капралом и каптенармусом я все равно сразу не смогу. Да и недосуг мне теперь выяснять.
Я направился к толпе, где многие смотрели уже на меня.
— Не сметь! Унтер-лейтенант, вы забываться! Окститься и не ваш дело решать о сдача фрегат! — ко мне подошел какой-то, судя по мундиру, офицер.
Говорил он с жёстким немецким акцентом. Какой замечательный русский экипаж русского фрегата! Французы, немцы, может, и датчане имеются. А русские где?
— Все ли так считают? Все ли готовы прославиться как первые русские моряки, кто сдался неприятелю? — выкрикнул я, решив сосредоточится на главном — не допустить позора.
Я уже понял, что за события происходят, хотя пришёл в себя только меньше четверти часа назад. Это фрегат Митава, и он готовится сдаться французам. Я читал об этом, сокрушался, что команда и не попыталась сопротивляться. Так, убегали, а потом стали в дрейф. А после просто дали французам взойти на борт, хотя абордажные команды неприятеля были уязвимы перед пушками фрегата. После — только плен для экипажа и позор.
— Это наше дело, и я поддерживаю господина унтер-лейтенанта, — рядом со мной, слева, встал еще один молодой офицер.
— Назовите свое имя громко, чтобы все слышали! — потребовал я уже просто потому, что не знал, как зовут офицера, а обращаться, скорее всего, придется.
— Мичман Григорий Андреевич Спиридов, к вашим услугам! — лихо сказал офицер.
— Кто? — вырвалось у меня, и я пристально посмотрел на Спиридова. — Впрочем, об этом потом. Сейчас же я рад, что вы на правильной стороне [будущий адмирал Спиридов также служил мичманом на фрегате Митава, когда тот сдался].
Я шел сквозь расступающуюся толпу, не оборачиваясь, но чувствуя, что за мной пристраиваются ещё и ещё матросы и офицеры. Справа был сержант-гвардеец, слева Спиридов и Лаптев, за нашими спинами и по бокам — солдаты, уже ощетинившиеся фузеями со штыками.
— Ви не в праве, ви бунтарь! — с ощутимым акцентом и с явной растерянностью говорил типчик в центре круга, образованного толпой.
— Арестуйте его и в каюте заприте! — скомандовал я.
Раздалось коллективное «ах!». Наверное, да нет, точно — я сейчас приказал совершить преступление.
— Пройдемте! — потребовал от француза мой сержант, но пока что как-то неуверенно, поглядывая в это время на меня, будто всё ждал, что я отменю приказ.
Помощника капитана, или как там должность должна звучать в этом времени, увели под гробовое молчание всех собравшихся.
— А это кто? — спросил я, указывая на ещё одного, который жался к борту, будто желая спрыгнуть с корабля, и был он одет в отличный от русских мундир. — Француз?
— Je suis envoyé par Monsieur le lieutenant-général Barray. Votre capitaine a donné l’ordre de rendre la frégate [фр. я послан господином шеф-эскадром Барраем. Ваш капитан дал приказ о сдаче фрегата], — прощебетал, как скороговорку, француз.
Не сказать, что я был полиглотом, хотя немецкий знал хорошо, ну и английский неплохо, как языки потенциального врага. В КГБ без этого было никуда. Сказанного доподлинно не понял, но общий смысл уловил и по-французски.
— Арестовать и этого француза. Потом выменяем на капитана! — сказал я, и последовал арест.
Все… Теперь нужно было решать, как сопротивляться.
— Офицеры, ко мне. Вот вы — я на секунду задержался в размышлении, как же обратиться к своему условному «сержанту». — Вам обеспечивать порядок на корабле.
— Будет сделано, ваше благородие! — радостно, даже с азартом сказал тот.
Я рукой подозвал офицеров в сторону, и их оказалось всего трое.
— Трое офицеров? — спросил я, силясь вспомнить, а сколько вообще должно быть на фрегате офицерского состава.
— Кого вы арестовали, капитан и мичман Войников — у французов, иные офицеры отказались… Кхм, они выразили свое несогласие, но не будут мешать, — сказал Харитон Лаптев.
— А остальные? — спросил я, вспоминая, что на фрегате должны были быть и другие офицеры, да и видел я их, стоящих в стороне.
— Секретарь, ундер-лейтенант, комиссар и констапель устранились, — сообщил мне Спиридов. — Гардемаринов же не звали, боцмана и шхипера также, боцману нужно следить за матросами, да и не по чину ему [орфография наименования чинов во флоте сохранена, как было на 1734 год].
Я хотел было дать приказ, чтобы арестовали всех отказников, однако пока решил сильно не злоупотреблять первоначальным успехом. Самоустранилась часть офицеров? Пусть стоят в сторонке, трусы. Начнем действовать, и у них будет шанс восстановить свою честь. Стоит вспомнить, что русский флот сейчас не в том положении, чтобы арестовывать или расстреливать морских офицеров. Кадры нужно беречь. Тем более, на Митаве, одном из немногих кораблей, построенных недавно.
Я кое-что вспомнил про этот корабль, жаль, немногое. Построен он был во времена правления Анны Иоанновны. Если я получил новую жизнь, то именно в ее правление. А что мне с этим делать, я подумаю потом. Пока что я не могу допустить, чтобы русские сдавались. Кому? Французам? Хотя в этом времени они, наверное, считаются сильными. Ну да и Наполеону мы понаддавали затрещин!
— Ваши предложения, господа! — призвал я собравшихся проявить инициативу. — Одно скажу, что если не получится выйти из положения не проиграв, то я за то, чтобы корабль топить. Врагу не сдается наш грозный… Митава.
Некоторое время все молчали, а после Григорий Андреевич Спиридов, нахмурив густые брови, обрисовал общую обстановку:
— Рядом у нас два французских линейных корабля. Еще два могут быть недалече. Я узнал 64-пушечный «Ахилл». Он, верно, и флагман. Уйти мы могли бы — при удобном ветре. Небольшой туман нам в помощь…
— И не токмо он, отроки, но и Господь смотрит на вас, как и Богородица, что Россию защищает от супостатов! — пробасил приближающийся голос.
Это был священник, который теперь направился к нам, а до того я заприметил его у стоящих в сторонке офицеров-отказников. Что-то он им вещал. Ели призывал к сопротивлению, то одно; если же обсуждал обеденное меню, то это совсем иное. Ну не могу я в каждом священнике видеть хорошего человека. Немало во мне еще от борца с «опиумом для народа», пусть впоследствии и пересмотревшего свои взгляды.
— Отчего меня не позвали? — с упреком спросил батюшка.
Все засмущались, а меня так и распирало сказать, почему. Да потому, что я не слышал сегодня священника, который призывал бы не сдаваться. Промолчал, выходит.
А сейчас что изменилось?
— Ослушались вы приказа… — продолжал батюшка вещать. — Но на то благословение даю вам. И пущай меня Синод Священный осудит, но латинянам сдавать корабль русский я не хочу.
— Батюшка, а идите… Команду поувещевайте, чтобы они так же думали, — вежливо я направил священника заниматься его непосредственными обязанностями.
Получив гневный взгляд от батюшки и не поморщившись, я продолжил буравить его взглядом, и священник все же подчинился. Да и что ему делать на таком вот нашем скором военном совете?
— Я слушаю вас… — сказал я, обращаясь к трем офицерам.