Воспоминания. Письма

Где-то очень близко на Якиманке оказалась школа. Я подошла к директору и рассказала о трагической судьбе Эдика Старикова. Спросила, примут ли они его в школу. Директор сказал, что часто видит этого мальчика со скрюченной ногой и не представляет себе, как он сам будет передвигаться. Я тут же поехала и купила Эдику костыли, а директору сказала, чтобы он был готов его принять завтра же, и просила его позаботиться о том, чтобы уберечь Эдика от насмешек товарищей. Придя с костылями в дом на Якиманку, я застала отца. Он был поражен переменой, происшедшей с комнатой. Мы довольно долго беседовали. Он рассказал, что опустился после смерти жены, а мальчик родился с уже деформированной ногой. Я с возмущением упрекнула его в том, что он посылает ребенка просить милостыню, и очень решительно объявила, что с завтрашнего дня Эдик будет ходить в школу. Мальчик просиял. Он тут же попробовал передвигаться на костылях, и у него получилось.
Отец полюбопытствовал, почему я принимаю такое участие в их судьбе. Я сказала, что потеряла в 1945 году сына, у которого был туберкулез ноги, и считаю своим долгом и обязанностью помогать детям. Вообще же я работаю в комиссии помощи детям погибших воинов, устраиваю их в детдома, помогаю им материально, но это дело вряд ли мне удастся провести через комиссию, и все пока я сделаю на свой счет. Если ему нравится моя помощь, то и он должен мне помочь. На это он мне отвечал, что у него нет ни копейки денег, существует он только на милостыню, выпрашиваемую сыном, но я ему не поверила. Я предупредила, что буду приходить через день справляться в школе об успехах Эдика и наблюдать за чистотой в комнате. Я ему приказала не ложиться в постель вместе с сыном, пока не будет второй кровати. Он заявил, что на кровать у него нет денег. Я обещала ему купить ее при условии, что он будет во всем меня слушаться. Мои требования состояли в следующем: категорически запретить сыну побираться и держать в чистоте комнату, с таким трудом приведенную мною в порядок. Я обещала попытаться достать в кассе нашей комиссии единовременное пособие для мальчика. У меня в сумочке было пять рублей, я их ему отдала и сказала, что, по всей вероятности, Эдик будет питаться в школьной столовой, если это удастся устроить. Ушла я с недоверием к отцу и была убеждена, что в их жизни ничего нельзя переменить.
Я опоздала домой к обеду. Боря уже пообедал один и очень волновался, что меня нет так долго. Никогда не забуду, как он после моего рассказа заплакал и, встав передо мной на колени, сказал, что благодарит меня за мое сердце. Я поделилась с ним своими тревогами: было бы очень жаль, если бы этот отец сорвал с трудом налаженное дело с мальчиком. На следующее утро в полвосьмого я должна была зайти за Эдиком и повести его в школу, в первый класс. Дело было в начале сентября, занятия только что начались, и мальчик не успел еще отстать. Боря собрал Ленино белье, рубашки, штаны и просил меня тщательно одеть Эдика, чтобы товарищи не глумились над ним.
Утром я отправилась на Якиманку с узлом. То, что я увидела, войдя в их комнату, меня потрясло: отец натирал пол мастикой, вымытые окна блестели. Оказалось, весь вечер накануне он возился с окнами, а наутро принялся за пол. Я никак не ожидала, что с еще вчера не внушавшим мне никакого доверия человеком вдруг произойдет такое превращение. Мы торопились в школу, и я вскользь посоветовала ему найти хорошую работу и зарабатывать самому, а не спекулировать на несчастье ребенка. Он отвечал, что у него есть на примете место, куда его согласны взять.
Мальчик был выкупанный, чистенький, я надела на него Ленины брючки, белую рубашку, и мы отправились в школу. Он довольно бодро шагал на костылях и был очень доволен. При мне директор привел его в класс, посадил его, но не было ни карандаша, ни тетрадки. Директор тут же обратился к классу и сказал, что нужно помогать этому мальчику и бережно с ним обращаться, потому что он родился с искалеченной ногой и ни в чем не виноват, и ребятам нужно всегда об этом помнить. Потом у меня снова состоялся разговор с директором. Я обещала часто приходить в школу и узнавать об успехах Эдика и оставила свой телефон и адрес, чтобы в случае необходимости обращались ко мне, а не к отцу, от которого мне нужно еще добиться, чтобы он встал на честный путь и сам зарабатывал деньги. Прощаясь, я просила, чтобы каждый день кто-нибудь из класса провожал мальчика домой, и оставила деньги на питание Эдика в школьной столовой.
 
Навестив их через неделю, я привезла тетради и составила список необходимых книг. У Эдика оказались, как я узнала в школе, удивительные способности к математике. Он очень хорошо решал задачи, но ему не хватало дома стола, и он писал на ящике, стоя на коленях. Итак, мне предстояло купить кровать и стол. Отец рассказал, что каждый день Эдика провожают товарищи, поддерживая под руки, но один злой мальчишка оскорбил его однажды в классе. В школе было внутреннее радио, и этому поступку вынесли во всеуслышание общественное порицание.
С тех пор класс был заботлив к Эдику. Мальчик был счастлив и просил меня купить ему недостающие учебники. Я тут же пошла в школу, купила в киоске книги, ранец, за что сын с отцом меня очень благодарили.
Через две недели в нашей комиссии было общее собрание, и я подала обычную сводку с перечислением средств, необходимых для детей погибших воинов. Конечно, я могла бы вставить Эдика, и никто об этом никогда бы не узнал. Но честность мне помешала совершить подлог, и я откровенно рассказала о случае с этим мальчиком. Все были потрясены, и многие плакали, и когда стали голосовать, можно ли оказать материальную помощь этому ребенку, все единогласно подняли руки. Наша председательница Т.В. Иванова считала, что это неправильно и не входит в функции нашей комиссии. Но я сказала, что это формализм и если будет нужно, я пойду к Фадееву, я уверена, что он как коммунист поймет и поддержит меня. Мы долго спорили с ней, страсти разгорелись, и мы чуть не подрались. Речь шла о каких-то пустяках, кровать и стол стоили дешево и завтраки в школе – тоже, и я могла бы это сделать даже на свои деньги, но мне хотелось принципиально отстоять правое дело.
На другой день мне выписали эти деньги, я тут же купила кровать и столик и отвезла их на Якиманку. Отцу денег в руки не дала и заплатила за год вперед в школу за обеды.
Иванова больше всего боялась, что моему примеру последуют все, таких заброшенных детей в Москве, мол, уйма, и что тогда делать комиссии! Я отвечала, что их не так уж много, на весь Ленинский район это был первый случай.
Работать в комиссии было очень интересно. Мы переселяли детей из сырых подвалов в сухие комнаты, устраивали кое-кого в детские дома, но меня, как всегда, мучила бухгалтерия. В конце года нам надо было составлять финансовые отчеты. Все счета у меня были в порядке, и в конце концов, просидев чуть ли не полночи, я справилась.
Боре очень нравилась моя работа и мое увлечение ею, он всячески поощрял меня в этой деятельности, но, как ни странно, это все повлияло на мою дальнейшую жизнь с ним. Поневоле мне приходилось часто и надолго уходить из дому. Наверно, тогда начались встречи с О. И., и я стала замечать, что что-то чужое встало между нами. Я никогда не заглядывала в его карманы и письма, считая это бестактным, и всегда доверяла ему во всем. Но однажды, помнится, это было зимой 1948 года, я убирала его кабинет и на столе нашла записку очень страшного содержания. Записка была от О. И., и она свидетельствовала не только о ее чувствах, но между строк я поняла, что и он, по-видимому, очень увлечен.
Конечно, мне было очень больно. Когда Боря пришел домой, я попросила его никогда не оставлять писем на столе, а манеры залезать в карманы у меня нет. Ему было стыдно, он просил прощенья и сказал, что все это постарается оборвать. Тут же он сел за стол, написал письмо этой даме и дал мне прочитать. В письме говорилось, что им пора прекратить встречи, они ни к чему не приведут, я и Леня для него икона, он никогда нас не бросит и т. д. Это письмо он дал мне с тем, чтобы я его отправила сама по городскому адресу, и я тут же это выполнила.