Воспоминания. Письма
Две недели прошли очень быстро, пора было подумать об обратной дороге. Мы распрощались с Адиком, обещав забрать его в Москву, как только кончится война. От Нижнего Уфалея мы за два часа добрались поездом в Свердловск, где очутились голодные, бесприютные, без крошки хлеба и с десятью тысячами в кармане, на которые ничего нельзя было купить. Надо было доставать билеты до Казани. Стасик уговаривал меня лететь самолетом, но я плохо переносила полеты, и мы отправились пешком на вокзал, который находился на другом конце города. Транспорт не работал, и мы, шатаясь от голода, шли по улице, как вдруг увидели афишу о концерте Гилельса, который был учеником Генриха Густавовича. Я ухватилась за знакомое имя как за соломинку. Узнали по телефону-автомату номер единственной свердловской гостиницы «Урал», в которой останавливались в 1932 году. Позвонив туда, я спросила, не здесь ли остановился Гилельс, мне ответили, что здесь, и дали номер телефона. Трудно поверить, но, набрав номер Гилельса, я услышала вдруг голос Генриха Густавовича. Он умолял нас со Стасиком прийти как можно скорее. Мы с трудом дотащились до гостиницы. Не было предела нашей радости при встрече. Стасик был счастлив, видя отца живым, здоровым и на свободе.
У Гилельса был накрыт стол как на банкете: ветчина, икра, пирожки, – и мы набросились на еду. Кроме того, Гилельс обещал достать нам билеты в мягком вагоне до Казани. Это тоже была неоценимая услуга, потому что с билетами было очень трудно. Гилельс занимал двойной номер, и он оставил нас со Стасиком ночевать, с тем что на другой день посадит нас в поезд. Гилельс и Генрих Густавович усиленно уговаривали нас отдохнуть и пожить в Свердловске, но меня ждала работа в детдоме, и я категорически отказалась. Мы почти всю ночь не спали и разговаривали. Генрих Густавович обещал мне часто навещать Адика.
На другой день они проводили нас на вокзал, и мы сели в комфортабельный мягкий вагон с корзинкой, полной продуктов. Мы были счастливы и улеглись спать. Не успели мы отъехать несколько километров от Свердловска, как к нам явились с проверкой документов два милиционера. Посмотрев мой паспорт, они сказали, что высадят меня на следующей станции. Оказалось, мой паспорт был просрочен. С нами ехал какой-то важный генерал. Он сказал этим милиционерам, чтобы они не бушевали: я жена знаменитого писателя и общественный работник детдома, и если они высадят меня из вагона, это обернется против них. Они принялись убеждать генерала, что сейчас война и он должен понимать, что если не они, то другие займутся мною. Я предлагала заплатить штраф, но они гордо заявили, что взяток не берут.
Я разбудила Стасика и рассказала, что мне грозит. Он был уже не маленький, и я его уговаривала ехать в Чистополь самостоятельно, если меня высадят из поезда. Поделили продукты и деньги, и генерал обещал помочь в пути. Стасик страшно волновался, он не представлял себе, как я буду сидеть на каком-то полустанке ночью одна. Милиционеры ехали в соседнем купе, и генерал несколько раз ходил их уговаривать. Поезд остановился. Ожидая, что сейчас меня высадят, я стала одеваться, но генерал сказал: «Сидите спокойно, они как будто согласились вас не трогать». Поезд стоял целый час и когда тронулся, я почувствовала большое облегчение. К моему удивлению, больше никто не приходил и не проверял документов. Когда мы приехали в Казань, Стасик стал уговаривать меня лететь в Чистополь открытым самолетом, так как в воздухе никто не будет проверять документов. Но я категорически отказалась, так как плохо переносила самолет, и мы поехали пароходом.
В Чистополь мы добрались без всяких приключений. Боря встретил нас на пристани и был удивлен, что все деньги вернулись обратно. Я ему рассказала о поездке. Об освобождении Нейгауза он не знал и страшно обрадовался.
На другой день я отправилась в милицию и с возмущением набросилась на работников. Дело в том, что до отъезда в Свердловск паспорт лежал у них целую неделю, пока оформлялся отпуск, и они обязаны были его проверить. У меня взяли паспорт и просили зайти на другой день. Не было сомнения, что меня оштрафуют, но они, вероятно, почувствовали вину и выдали мне паспорт без всякого штрафа.
В 1943 году многие писатели получили пропуска в Москву. Боря стал настаивать, чтобы я бросила работу и ехала с ним домой. Это было ранней весной. У нас в детдоме решили посадить огород в виде подсобного хозяйства. Директор Фанни Петровна не могла без меня обойтись и просила меня пока не уезжать. Я заболела плевритом и перебралась в Борину комнату. Он за мной ухаживал и все время настаивал, чтобы, как только я поправлюсь, я бы ехала с ним в Москву. Болела я целый месяц, и за это время Фанни Петровна окружила место для огорода забором. Она приходила меня навещать и уговаривала отсрочить поездку в Москву хотя бы на две недели после выздоровления. Я была между двух огней. Мне очень хотелось в Москву, и вместе с тем я чувствовала, как непорядочно было бы бросить детдом и не помочь им создать подсобное хозяйство для детей. Я уговаривала Борю подождать еще две недели после болезни, и он согласился.
Едва передвигая ноги от слабости, я пошла с Фанни Петровной посмотреть участок, выбранный для огорода. Она сказала, что я буду только распоряжаться работами и самой мне работать не придется. Но когда я взяла лопату, попробовать, какая там земля, то оказалось, что это бывший извозчичий мощеный двор и под землей сплошные камни и балки. Я упрекнула Фанни Петровну в легкомысленном поступке: она потратила государственные деньги на забор, не попробовав, можно ли здесь копать, и это подсудное дело. Но положение было безвыходное, и нужно было ее выручать.
На другой день я устроила общее собрание. В штабе было сорок восемь человек. Я разбила их по восемь человек, и каждая бригада должна была выходить со мною по очереди на работу. Как и всегда, нужно было заразить их своим примером, и, забыв про болезнь, я стала с ними копать. Чего мы только не выкапывали! Иногда все вместе вытаскивали тяжелые камни и бревна. Приходил Боря, помогал в работе, поддерживал своими шутками и обаянием коллектив.
Через несколько дней площадка была готова. Почва, обильно удобренная навозом, оказалась отличной. Боря говорил, что все в полном порядке и я могу уже уезжать. Но тут азарт взял верх, мне захотелось сначала все посадить, а потом уже ехать. Мы посадили помидоры, огурцы, капусту. Уезжала я с сомнением в душе: выйдет ли чего из этого дела. Но в сентябре мне прислали фотографии этого огорода. Кусты гнулись от помидоров невероятной величины, огурцы были длиной в пол-аршина, а тыквы такие, что втроем тащили до дому. Фанни Петровна была счастлива, писала мне нежные письма и благодарила за то, что я выручила ее и спасла от суда.
Итак, в июне 1943 года мы переехали в Москву. Всю дорогу Боря уговаривал остановиться в гостинице и подыскать новое жилье или поменять квартиру в Лаврушинском. Но было очень жарко, наступало лето, и я настойчиво просила поехать прямо в Переделкино и жить там. Так мы и сделали. Но, попав на дачу, которую мы оставили с полной обстановкой, я увидела печальное зрелище: не было ни одного стула, стола, кроватей, всем надо было обзаводиться заново. Погибло все. В сундуке с коврами Боря спрятал самые дорогие картины отца и свои рукописи. Стали искать этот сундук. Но Ленина няня Маруся сохранила только кухонный стол и Ленин велосипед, чем очень гордилась. Когда же мы ее спросили о сундуке, выяснилось, что военные, занимавшие все дачи в Переделкине во время войны, перетащили его в дом Ивановых, вскоре сгоревший дотла. Очевидно, сундук сгорел вместе с дачей. Что было делать? Мое намерение остаться на даче и жить там оказалось неосуществимым: ни спать, ни сидеть, ни есть было не на чем.
Мы переехали в город и увидели квартиру в Лаврушинском в таком же состоянии. Окна были выбиты и заклеены картинами Л.О. Пастернака. Зенитчики, жившие у нас в Лаврушинском, уже выехали, и мы стали хлопотать о ремонте квартиры. Временно нам пришлось расстаться с Борей. Меня и Стасика приютили Погодины, а Боря переехал к Асмусам, у которых сохранились и мебель, и вещи, потому что они никуда не выезжали. Стояло лето, и Маруся уговорила отдать ей Ленечку. Леня спал на столе в кухне в Переделкине, а она на полу. Но, зная Марусину любовь к Лене, я была за него спокойна.