Мексиканский сет

– Machismo [6], – проворчал Дики. Мы сидели и ждали, пока швейцар в цилиндре сыщет нам такси, которое отвезет нас к Вернеру. – Machismo, – повторил он задумчиво. – Это в каждом из них, будто других проблем нет. Поэтому тут ничего по-человечески и не делают. Пойду заявлю администратору про этого ублюдка.
– Повремени, пока машину не заберем, – посоветовал я.
  
– Слава Богу, хоть посольство прислало советника встретить нас. Это означает, что Лондон дал им указание обеспечить нам полное дипломатическое содействие.
– Или что здешнему посольству, включая твоего дружка Типтри, времени некуда девать.
Дики поднял голову, оторвавшись от подсчета дорожных чеков, и медленно проговорил:
– Мне очень хотелось бы, Бернард, чтобы ты помнил, что мы находимся в Мексике.
 
Глава 2
 
Это был совсем другой Вернер Фолькман. Не тот вечно погруженный в свои мысли еврейский сирота, с которым я учился в школе, не тот гениальный юнец, с которым я рос в Берлине, не тот богатый, набирающий брюшко банкир, которого принимали как своего по обеим сторонам Стены. Этот другой Вернер обладал крепкой, мускулистой фигурой, носил хлопчатобумажную рубашку с короткими рукавами и хорошо сидящие на нем хлопчатобумажные же брюки в полоску. Большие усы с опущенными кончиками были аккуратно подстрижены, то же и густые черные волосы. Отдых с двадцатидвухлетней женой омолодил его.
Фолькманы остановились в прекрасной квартире на шестом этаже дома, расположенного в небольшом дорогом квартале деловой части города. Сейчас Вернер стоял на балконе, откуда открывался вид на необъятный Мехико и горы вдали. Заходящее солнце окрасило мир в красно-розовые цвета. Грозовые тучи прошли, по небу плыли длинные рваные золотистые лоскутья. Они напоминали собой плакаты с рекламой отдыха под заходящим солнцем, оборванные рукой прошедшего мимо вандала.
Балкон был такой большой, что на нем свободно разместился комплект садовой мебели – белого цвета и дорогой – и кадки с тропическими растениями. От солнца балкон защищала густая листва вьющихся растений. На полочках, наподобие книг, выстроилась коллекция кактусов. Вернер разливал из стеклянного кувшина розовую мешанину – нечто вроде разбавленного водой фруктово-овощного салата. Здесь эту штуку подают на вечеринках, и никто в результате не напивается допьяна. Выглядела она неаппетитно, но в такую жару я с удовольствием выпил стаканчик.
Дики Крайер раскраснелся от жары. На ковбойской рубашке у него проступили пятна пота. Он снял накинутый на плечи голубой пиджак из грубого хлопка, небрежно бросил его на стул и принял от Вернера стакан с напитком.
Зена, жена Вернера, протянула свой стакан, чтобы ей долили. Она растянулась во весь рост в шезлонге, загорелая кожа ее рук и ног проглядывала сквозь полосатое платье всех цветов радуги. Когда она потянулась за стаканом, чтобы сделать очередной глоток, немецкие журналы мод, лежавшие у нее на животе, соскользнули и упали на пол. Зена чертыхнулась. У нее был необычный выговор, характерный для выходцев с бывших германских территорий на Востоке. Это, пожалуй, было единственное, что она унаследовала от своих оставшихся ни с чем родителей, и мне казалось, что ей будет лучше в жизни, если она освободится от этого единственного наследства.
– А что в этом напитке? – поинтересовался я.
Вернер поднял с пола журналы и протянул их жене. В бизнесе он проявлял жесткость, в дружбе – открытость, а Зене потакал во всем. Вернер доставал деньги у западных банкиров для финансирования экспорта в Восточную Германию, а потом получал деньги с восточногерманского правительства, имея крошечный навар с каждой операции. Расчеты происходили через авали. Эта категория бизнеса не относилась к банковской, и заниматься им мог кто хотел, но многие обожглись на этом. Если бы Вернер был размазней, он в этом бизнесе не выжил бы.
– Что за напиток? Фруктово-овощной сок, – объяснил Вернер. – В таком климате еще рано пить что-то алкогольное.
– Только не для меня, – возразил я.
Вернер улыбнулся, но не сдвинулся с места в поисках чего-нибудь покрепче. Это был мой старый и близкий друг, из тех старых друзей, что могут позволить себе в твой адрес такую нелицеприятную критику, на которую не отважится иной новый враг. Зена тоже не шелохнулась и не подняла глаз, делая вид, будто увлечена чтением журнала.
Дики вошел в балконные джунгли, чтобы взглянуть на город. Через образовавшийся прогал я разглядел, что транспорт движется черепашьим шагом. На улице прямо под нами замигали красные огни и завыли сирены: два полицейских автомобиля в обход пробки пошли прямо по тротуару. Говорят, что в этом пятнадцатимиллионном городе преступления совершаются каждые две минуты. Уличный шум здесь не прекращается никогда. Как только заканчивается поток возвращающихся по домам служащих, на дороги высыпают клиенты ресторанов и кинотеатров района Сона-Роса – Розовая зона.
– Сумасшедший дом, – проскрипел Дики.
Злобного вида черный кот, дремавший на подставке для ног, проснулся, мягко спрыгнул на пол, затем подошел к Дики и вонзил ему когти в голень, а сам поднял голову, желая посмотреть, как тому это понравится.
– Дьявол! – вскрикнул Дики. – Пошел вон, скотина!
Он попытался пнуть его ногой, но промахнулся, потому что кот быстро отскочил в сторону, словно подобную акцию против других гринго он проделывал уже не раз. Перекосив лицо от боли и потирая ногу, Дики ушел подальше от кота на другой конец балкона, где стал разглядывать уголок, в котором были собраны изделия из обожженной глины, старые маски, поделки из ткани. Все это напоминало лавку изделий народного промысла. И денег стоило, видать, немалых.
– Симпатично у вас тут, – изрек Дики.
В его устах это означало больше чем легкую насмешку. Такие вещи были совсем не в его вкусе. Все, что сильно отличалось от мебели из магазинов Хэррода, он на дух не принимал.
– Это принадлежит дяде и тетке Зены, – пояснил Вернер. – Мы присматриваем за их хозяйством, пока они в Европе.
Теперь мне стали понятны записи в блокноте у телефона. Аккуратным почерком Зены там было вписано: «бокал», «стакан», «бокал», «фарфоровая вазочка с голубыми цветками». Это был реестр разбитого – пример приверженности Зены к порядку и честности.
– Плохой сезон вы выбрали, – заметил Дики. – Или, точнее, хороший сезон выбрал дядя Зены. – Он осушил стакан и держал его дном кверху, пока кусочки льда, огурцов и лимона не сползли ему в рот.
– Зене нравится, – сказал Вернер.
Можно подумать, что его мнение не имеет значения.
Зена, не отрываясь от журнала, сообщила:
– Люблю солнце.
Она повторила эту фразу еще раз и вернулась к журналу, сразу же на свою строку.
– Только вот дожди, – пожаловался Вернер. – Да еще такие грозы, что дух захватывает.
– Так вы видели этого Штиннеса? – как бы между прочим осведомился Дики, словно не ради этого мы тащились сюда за четыре тысячи миль.
– В «Кронпринце», – ответил Вернер.
– А что это такое – «Кронпринц»? – спросил Дики, поставив стакан и вытерев пальцы бумажной салфеткой.
– Клуб.
– Какого рода?
Дики положил руки за спину, засунул большие пальцы за кожаный ремень и в задумчивости посмотрел на носки своих ковбойских башмаков. Кот подобрался к Дики и выбирал момент, чтобы вцепиться ему в икры. Дики снова хотел как следует пнуть кота, но тот проявил отменную реакцию.
– Пошел вон! – громко крикнул на кота Дики.
– Извините за кота, – обратился к Дики Вернер, – но я думаю, что тетя Зены и пустила-то нас сюда, чтобы было кому присмотреть за Херувино. Это все ваши джинсы. Кошки любят драть грубую хлопчатобумажную ткань.
  
– Больно-то как, – жаловался Дики, потирая ногу. – Надо обрезать ему когти или еще что-то придумать. В этих местах кошки являются переносчиками заболеваний.
– А какое имеет значение, какого рода клуб? – неожиданно задала вопрос Зена.