Мексиканский сет

Я кивнул. Фрэнк всегда говорит, что у него «толстое досье» на всех и вся – когда он вдали от своего офиса. А когда люди приходят к нему в Берлине, то «толстое досье» превращается в маленькую розовую карточку-формуляр с надписью «Обращаться в центр данных».
– Эх, старина Фрэнк, – вырвалось у меня.
Эта сторона рынка была занята едой. Здесь, казалось, жевал весь рынок. Люди ели и покупали, ели и продавали, ели и болтали между собой и даже ели, когда курили и пили. Наиболее преданные этому занятию ели сидя, для них имелись специально отведенные места. Тут были столы и стулья самых разных форм, размеров и возрастов, общее у них было только то, что в любой момент они готовы были развалиться.
  
Почти возле каждого торговца стоял дымящийся котел с тушенной в разнообразных сочетаниях смесью из курятины, свинины, риса и непременно всякого рода бобов. Были здесь и жаровни на древесном угле, наполнявшие воздух дымом и аппетитным запахом жареного мяса. И конечно, на каждом шагу раскатывали и готовили тортильяс, которые тут же и поедались. Пожилая женщина подошла к Дики и протянула ему тортилью. Тот смутился и начал отнекиваться.
– Она хочет, чтобы ты оценил, какое тесто, какая выпечка, – объяснил я ему.
Дики одарил женщину одной из своих самых ярких улыбок, взял тортилью и потрогал ее так, будто подбирал себе материал на костюм, а потом вернул обратно, многократно повторяя «gracias» и «adios».
– Кстати, Штиннес прекрасно говорит по-испански, – сообщил я Дики. – Тебе Фрэнк не говорил этого?
– А ты прав был насчет Штиннеса, он действительно ездил на Кубу помогать их службе безопасности. Он так хорошо там поработал, что в начале семидесятых стал заметнейшим специалистом в КГБ по карибским проблемам. Он побывал почти во всех точках, куда кубинцы посылали войска. Так что он немало поездил.
– А Фрэнк не знает, зачем Штиннес сюда приехал?
– Я думаю, ты сам на это уже ответил. Он пасет тут твоего дружка, Бидермана. – Дики взглянул мне в глаза, а когда я не ответил, спросил: – Ты согласен со мной, Бернард?
– Чтобы организовать перевод пустяковых сумм для профсоюзов или антиядерного движения? Это не работа для одного из самых способных людей в КГБ.
– Я не совсем с тобой согласен, – возразил Дики. – Центральная Америка относится к сфере самых приоритетных направлений деятельности КГБ. Ты ведь не станешь отрицать этого, Бернард?
– Я это себе вижу несколько иначе, – сказал я. – Тайное финансирование такого рода – это работа административная, это не для Штиннеса, с его знанием языков и годами работы в горячих точках.
– О, о, опять намекаешь, да? – тут же подметил Дики. – Ты хочешь сказать, что вы, ребята, у которых и языки, и опыт зарубежной работы, только время теряете за этой ерундой, с которой может справиться любой кабинетный работник вроде меня, да?
Именно так я и думал, но, поскольку я не хотел этого говорить, отрицательно замотал головой.
– Почему у него немецкая фамилия? И почему такой человек работает не в Берлине? Ему сейчас что-то за сорок – критический возраст для человека с амбициями. Почему он не в Москве, где принимаются действительно важные решения?
– Si, maestro, – медленно произнес Дики, театрально наклонив голову. Потом он несколько насмешливо взглянул на меня и прикоснулся кончиками пальцев к губам, словно пытаясь сдержать улыбку. Я, вместо того чтобы скрывать свои чувства, подсознательно встал на сторону Штиннеса – потому что и мне было сорок лет, и я тоже хотел быть там, где делается большая политика. Дики, возможно, был не силен в языках и в работе на передовой линии, но в кабинетной игре это был игрок, посеянный под первым номером [14]. – На это Фрэнк Харрингтон дал ответы. Настоящее имя Штиннеса – Николай Садов. Он женился на немецкой девушке, некоторое время они жили в Москве. Она плохо знала русский, чувствовала себя в Москве неприкаянно, и Штиннес в конце концов попросил о переводе. И они стали жить в Восточном Берлине. Фрэнк Харрингтон считает, что в Мехико Штиннес пробудет совсем недолго.
– Да, он говорил так, как будто скоро уедет. «Когда я снова вернусь в Европу» – он так сказал.
– И он говорил, что англичанка поручила ему реализацию своих дурацких замыслов, я правильно говорю?
– Более-менее.
– А мы с тобой знаем, о какой англичанке идет речь, не так ли? Значит, твоя жена руководит этой операцией. Значит, это она направила телеграмму из Берлина с указанием, которое они так неохотно выполнили. Правильно?
Я не ответил. Дики уставился на меня, сжав губы и прищурив глаза.
– Так правильно или нет? – Он улыбнулся. – Или ты думаешь, что есть другая женщина, которая заправляет делами КГБ в Берлине?
– Видимо, это Фиона, – уступил ему я.
– Что ж, я рад, что тут наши мнения сошлись, – с насмешкой произнес Дики.
Я уловил в его голосе презрение и теперь уяснил для себя, что ему так же противно работать со мной по этому заданию, как и мне с ним. В Лондоне наши рабочие отношения были терпимыми, но в такого рода делах любая незначительная трещинка постепенно оказывает свое разрушительное воздействие. Дики отвернулся от меня и проявил повышенный интерес к котлам с едой. Один из поваров открыл крышку, чтобы мы могли ощутить запах.
– Понюхай, – сказал я, – здесь столько перца, от такой еды можно одуреть.
– Умереть, ты хочешь сказать, – откликнулся Дики и быстро двинулся дальше. – И попадешь в «Таймс», в печальную хронику. – Обед у Фолькманов значительно снизил его интерес к перцу. – Да, наш друг Пауль Бидерман, я смотрю, вовсю пудрит им мозги. Придумывает всякую чушь о британских шпионах, обрывающих телефоны. Бог его знает, какой еще вздор он им рассказывает. Вот они и занервничали и послали сюда Штиннеса, чтобы он надавал тут пинков и поставил Бидермана на место.
– Это тоже Фрэнк Харрингтон сказал?
– Нет, это я говорю. Это ж очевидно. Чего тут особенно мудрить? Это, возможно, не очень важное дело. Ведь этим ребятам из КГБ приятно прокатиться в Мексику проветриться, поесть салатик с омарами, искупаться в Тихом океане, чтобы было что вспомнить. И Штиннес – не исключение.
– Я думаю иначе. Бидерман – богат и в делах удачлив. В то же время он проявляет нерешительность, слабоволие. Я не вижу мотивации его участия в их деятельности, ему же не нужны деньги.
– Ну и что? Бидерман боится за своих родственников… Может, вот здесь поедим? Мне тут нравится, и еда на вид хорошая. Вот, посмотри. – Дики прочел надпись. – Что это такое – cainitas?
– Тушеная свинина. Он подает ее с chicharrones – свиными шкварками. Бидерман не стал бы кормить такой едой своих родственников, особенно из далекого Ростока.
– Сейчас пройдем до конца ряда и посмотрим, что там есть, а потом вернемся сюда и попробуем, – предложил Дики. Он вечно удивлял меня. Только я решил, что Дики – настоящий турист гринго, как вдруг он клюет на еду в затрапезной харчевне. – Так в чем состоит твоя теория?
– Нет у меня никакой теории, – отвечал я. – В агенты попадают по-разному. Одни мечтают о социалистическом рае, другие ненавидят своих родителей, третьи – потому что их нагрели со ссудой. А некоторые просто потому, что им нужно больше денег, чем у них есть. Но обычно все начинается с возможности. Человек попадает на такое место, где становится обладателем секретов и ценной информации, и начинает думать, как бы воспользоваться этой возможностью, чтобы сделать деньги. И только потом из него получается преданный коммунистический агент. Как Бидерман укладывается в эту схему? Какие у него секреты? Какова мотивация его действий?
  
– Здоровье, – предположил Дики. – Забота о собственном здоровье, после автокатастрофы…
– Если б ты хоть раз видел Пауля Бидермана, то понял бы, что это звучит как хорошая шутка.
– Тогда шантаж.
– Чем?
– Что-нибудь с сексом.
– Пауль Бидерман еще и приплатил бы, чтобы о нем говорили как о сексуальном маньяке. Он ведь хочет показать себя этаким богатым плейбоем.