Мексиканский сет

– Так вот чего ты хочешь! – с издевкой сказал Штиннес. – Чтобы сюда пришли наши ребята и очистили улицы, как в сорок пятом? Немедленно объявить здесь комендантский час и расстреливать на месте всех нарушителей?
– Ты знаешь, что я имею в виду.
– Ты в этих делах ничего не смыслишь. Всю свою карьеру ты командовал машинистками, а я все время работал с людьми.
– И что ты хочешь этим сказать?
  
– Слишком уж ты тороплив. Неужели ты думаешь, что с агентурой нужно разговаривать языком команд, как в прусской пехоте: лечь, встать? Ты не понимаешь, что такому человеку, как Бидерман, нужно преподнести все это в романтических тонах?
– Нам не нужны агенты, которые не преданы нам политически, – возразил Павел.
Штиннес подошел к окну, и мне стало хорошо видно его лицо, когда он смотрел на океан. На улице ветер завывал среди деревьев, стучал в окна. Штиннес поднял стакан с коньяком на уровень глаз, начал поворачивать и смотреть на свет.
– У тебя все те же пристрастия, которые были и у меня, – произнес он после паузы. – Как это тебе удается сохранить все эти иллюзии, Павел?
– Ты циник, – ответил тот. – Я тоже могу спросить тебя: как это ты продолжаешь делать дело безо всякой веры?
– Веры? – повторил последнее слово Штиннес, отпил коньяку и повернулся лицом к собеседнику. – Веры во что? В работу или в социалистическую революцию?
– Ты так говоришь, будто эти вещи несовместимые.
– А разве совместимые? Разве «государству рабочих и крестьян» нужно иметь так много сотрудников секретных служб вроде нас с тобой?
– Существует угроза извне, – ответил Павел стандартным партийным клише.
– А ты знаешь, что сказал Брехт после восстания семнадцатого июня? Брехт – это тебе не какой-нибудь западный реакционер. Так вот, Брехт написал поэму, которая называется «Решение». Тебе не приходилось читать?
– У меня нет времени на стихи.
– Брехт задал такой вопрос: не легче ли правительству распустить кабинет и выбрать новый?
– А ты знаешь, что про тебя в Москве говорят? Там спрашивают, русский ты или немец.
– И что ты отвечаешь, Павел, когда этот вопрос задают тебе?
– Я никогда раньше не видел тебя, – ответил Павел. – Я знал о тебе только по отзывам.
– Ну а теперь? Теперь, когда ты встретил меня?
– Ты так любишь говорить по-немецки, что иногда мне кажется, будто ты разучился говорить по-русски.
– Нет, родной язык я не забыл, Павел. Но для тебя полезно попрактиковаться в немецком. Еще лучше – в испанском, но у тебя такой жуткий испанский, что у меня уши вянут.
– Ты все время пользуешься своей немецкой фамилией. Тебе что, стыдно носить фамилию, которую ты унаследовал от отца?
– Не стыдно, Павел, но в целях конспирации мне пришлось взять эту фамилию, и она стала моей настоящей. Довольно многие так делали.
– И жену ты взял немку. Интересно, а русские девушки тебе не подходят, что ли?
– Когда я женился, я был на задании, Павел. Тогда это не вызывало никаких нареканий, насколько я помню.
– Теперь ты говоришь о восстании в июне пятьдесят третьего с симпатией к немецким террористам. А как же наши русские парни, которые пролили кровь, восстанавливая закон и порядок?
– Моя лояльность не подлежит сомнению, Павел. И мой послужной список – получше твоего, сам знаешь.
– Но у тебя нет веры.
– Я, возможно, всегда верил во все иначе, чем ты, – отрезал Штиннес. – Вот тебе, пожалуй, и весь ответ.
– В таких делах нельзя останавливаться на полпути. Либо ты приемлешь решения съезда партии и его интерпретацию марксизма-ленинизма, либо ты… еретик… ренегат.
– Еретик? – переспросил Штиннес, делая вид, что такой оборот беседы его явно заинтересовал. – Extra ecclesias nulla salus – вне церкви нет спасения. Я правильно говорю, Павел? Допустим, я еретик. Тогда мне жаль, что партия – и наша контора – предпочитают держать меня при себе. Такие еретики – самые верующие люди.
– Ты не веришь в наши цели, в тебе много безразличия к делу. Ты даже не удосужился обыскать дом.
– Машины в гараже нет, катера у причала нет. Неужели ты думаешь, что такой человек, как Бидерман, пойдет пешком через джунгли, которые так тебя пугают?
– Ты знал, что его здесь не окажется.
– Он теперь в тысяче километров отсюда, – сказал Штиннес. – Это же богатый человек. Такие могут сняться с места в любой момент. Ты, наверно, подолгу не бывал на Западе и не знаешь, как это затрудняет нашу работу.
– Тогда за каким чертом мы тащились сюда через эти проклятые джунгли?
– Ты сам знаешь, почему мы приехали сюда: потому, что Бидерман сообщил нам о звонке англичанина, который собирался навестить его. И еще мы приехали потому, что эта глупая женщина, которая сидит в Берлине, прислала нам ночью срочную телеграмму с указанием съездить сюда.
– А ты хотел доказать, что Берлин ошибается и что ты больше ее разбираешься в деле?
– Бидерман лжец. Мы уже неоднократно с этим сталкивались.
– Тогда поехали в обратный путь, – предложил Павел. – Ты доказал свою правоту, теперь поехали в Мехико, к электрическому свету и горячей воде.
– А дом надо обшарить, ты прав, Павел. Обойди его, а я побуду здесь.
– У меня же нет оружия.
– Если тебя убьют, Павел, я их достану.
Павел в нерешительности помялся, словно собираясь возразить Штиннесу, но потом все-таки отправился осматривать дом, подсвечивая себе фонарем и очень нервничая, а Штиннес посматривал на него с плохо скрытым презрением. Павел поднялся и на галерею. Но обыск он делал на любительском уровне. Я просто вышел на улицу, на балкон, чтобы не столкнуться с ним. Можно было и этого не делать, потому что он ограничился тем, что посветил на кровать – посмотреть, нет ли кого на ней. Не прошло и десяти минут, как осмотр дома был завершен. Павел вернулся в зал и доложил, что дом пуст.
– Теперь мы можем возвращаться? – спросил он.
– Слабоватый осмотр у тебя получился, Павел. И тебя прислали мне в помощники?
– Ты знаешь, для чего Москва прислала меня сюда, – пробормотал Павел.
Штиннес коротко усмехнулся. Мне слышно было, как он поставил стакан на стол.
– Да, я читал твое личное дело. На «политическое перевоспитание». Чего же это ты натворил в Москве, что там сочли тебя политически неблагонадежным?
– Ничего, сам знаешь. Этот мерзавец отделался от меня, потому что я дознался, что он брал взятки. В один прекрасный день он ответит за все. Это же преступник, вечно так не может продолжаться.
– Кстати, Павел, ты мне очень подходишь. Ты политически неблагонадежен и – я могу быть уверенным – не станешь докладывать о моих нестандартных взглядах.
– Ты теперь мой начальник, майор Штиннес, – натянуто произнес этот человек, старше Штиннеса на десяток лет.
– Это верно. Так, теперь поехали обратно. Первые пару часов поведешь ты, а когда въедем в горы, я сяду за руль. Если увидишь что-то на дороге – не сворачивай, езжай прямо. Многие лишились тут жизни, если сворачивали или ехали в объезд, когда фары выхватывали впереди что-то или кого-то.
 
Глава 4
 
После их отъезда я больше не спал. Только я погружался в сон, как мне чудилось, что машина возвращается, что я слышу рев и завывания двигателя, вполне естественные при такой пытке, какую эта дорога устраивает маломощному двигателю. Но каждый раз оказывалось, что это просто ветер. С наступлением зари буря за окном успокоилась, но тогда уже спать не давали крики животных и птиц. Животные спускались к воде, пробираясь сквозь низкую растительность возле дома – с той стороны, где протекал ручеек, почти под самыми окнами кабинета Бидермана. Полагаю, ему нравилось наблюдать за здешней фауной. Раньше, правда, я за Бидерманом таких наклонностей не наблюдал.
  
Под неприветливым серым светом зари океан стал казаться гранитным.
Я спустился на кухню и нашел там консервированные бобы и томаты. Греть было не на чем, так что я выложил все это на тарелку и съел в холодном виде, тем более что есть хотелось очень.