Эклер с ядерной пылью

По уставу жителям запрещалось две сессии помутнённого рассудка за раз. Будь добр – получи один круг, а дальше заходи на следующий день, если хочешь…
Паркер встал. Он прекрасно помнил, что наговорил. Ему не было стыдно – скорее грустно, что даже здесь, в попытке красиво наебениться, он бессилен.
Все изъяны местного бара тут же повылазили. Освещение больше не казалось камерным, стулья стали слишком твёрдыми, столы – слишком неудобными. Будто декорации к фильму, а не настоящий бар.
  
Да, хозяин, держащий это место, старался… как мог старался сделать реплику бара прошлой эпохи. Воняющий пролитым пивом пол, шелуха арахиса и флаг Оазиса, приколотый клёпками к стене над кругом утыканного дротиками дартса. Был даже липовый музыкальный автомат. Почему липовый? Потому что играла там в основном вот эта дрянь из динамиков. Выбор крутился вокруг тридцати пластинок, от которых хотелось обняться, а не набить морду, как было принято в барах прошлой эпохи. Плазменный телевизор крутил рекламу нового тура дополненной реальности. Картинка тропического острова с волной, облизывающей кромку песка… Всё, что требовалось, – какие-то 30 кредитов. Всего-то полгода работы, и ты там… почти там.
Паркер вышел из зала помутнённого рассудка, и посетители выдохнули, вспомнив, как в прошлый раз страж выписал им штрафную квитанцию. Не для всех законы писаны.
Потянувшись всем телом, страж услышал треск рации.
– Паркер, приём.
Отцепив кожаную клёпку, он ответил:
– Слушаю, – не без раздражения. Свонг выходила на связь только в экстренных случаях.
– Где мальчик?
Паркеру пришлось отойти в угол зоны отдыха, чтобы никто из проходимцев, разгуливающих от одного зала помутнённого рассудка до другого, не грел уши.
– Я его потерял.
– То есть как…
– Да так. Испарился пацан – и всё тут. У нас дело поважнее появилось.
– Ты про пропажу книг?
У Паркера заурчало в животе.
– Откуда ты знаешь?
– …сообщили о ещё одном исчезновении, и это уже выглядит как диверсия.
«Диверсия»? Паркеру не послышалось? Он видел это слово только в учебниках законников. Тихий Оазис был и, надеюсь, останется спокойной гаванью, но сейчас… началась какая-то чертовщина.
– Срочно возвращайся.
– Понял. – Паркер закатил глаза, но сраться по рации со Свонг не стал.
Всю дорогу он ощущал приятное покалывание в пальцах…
 
Глава 8
 
– Погоди, давай ещё раз…
– С какого момента мне повторять? – Свонг брезгливо отодвинула алюминиевую банку сублимированного кофе. – Где он, чёрт возьми?
– Что?
– Чай.
– А… я положил его наверх. – Паркеру пришлось подойти к шкафу и указать, где этот самый «верх». Под осуждающий взгляд он вытянул банку и поставил на место.
– Не делай так больше.
Паркер поднял руки.
– Не буду.
– Итак, – продолжала Свонг, набивая чайник зелёными листьями, – кража книг в отделе знаний – это полбеды.
– М?
Паркер сел за стол, брезгливо поморщившись. От столешницы пахло плохо промытой тряпкой.
– Тот, кто украл книги, играет с нами. Он или они… знали, что нам известно о первой краже и намеренно совершили вторую.
– Так.
Он заворожённо наблюдал за манипуляциями заваривания чая; всё же в этом было что-то иное. Эстетичное, что ли. По крайней мере, засыпать ложку чёрных гранул и залить кипятком казалось Паркеру автоматизмом. Свонг же делала это по-своему… с азиатским колоритом.
– Будешь?
– Да, давай.
Разлив чай, напарница осторожно попробовала прозрачную жижу.
– Не додержала.
Паркер воздержался от пробы.
– Итак. Связавшись с библиотекарем, я узнала, какие книги пропали.
– Продолжай. – Паркер вообразил себе литературу по военному делу или что-то ещё похуже…
– Философия.
– М? – страж с приподнятой бровью ждал продолжения. Ему это слово ни о чём не говорило.
– Философия – это наука о знаниях. С её помощью ты как бы учишься мыслить над предметом.
Паркер недоверчиво понюхал всё ещё прозрачную жижу, от которой поднимался пар.
– Ты точно пьёшь чай? Как какая-то наука может быть главной? То есть… – он стал растерянно щёлкать пальцами, что, судя по выражению лица Свонг, действовало ей на нервы. – Все науки равны… разве нет?
Напарница подлила ещё заварки; на этот раз жидкость потемнела.
– Не совсем.
– Ты в своём уме? Как ты можешь в стенах правосудия говорить о неравенстве?! Всё наше общество держится на главном постулате. Все равны и все зависимы. Никого нет лучше или хуже. Все нужны, как клей, удерживающий благополучие Оазиса.
– Тебе это не мешает выписывать штрафные квитанции направо и налево.
– Что?
– Ни-че-го. – Свонг улыбнулась тонкими ниточками губ. – В любом случае философия – неоднозначная наука.
– Тогда почему её не запретили? – Паркеру пришлось поправиться: даже слово «запрет» не совсем законное слово. В обществе было принято использовать более оптимальные формулировки. – Я имею в виду: религиозные книги же были изъяты, тогда почему философию оставили?
– Ты меня спрашиваешь? Я так же, как и ты, слежу за порядком. Что касается религиозных книг, так решили старейшины. Вроде как они сеяли сомнения. Одна религия ставила себя выше, не оставляя в умах места для второй. Ты же помнишь факты из религиозного терроризма у людей прошлой эпохи?
Паркер кивнул и неохотно попробовал чай… и был весьма удивлён. Недурно. Горьковато, конечно… и язык вяжет.
– Голова же у тебя есть на плечах. Что думаешь?
Вытащив чаинку из зубов, Свонг оперлась на стол, от чего свет лампы лёг на неё как-то правильно, то есть обрисовав точные контуры её острого птичьего лица.
– Говорю только то, что слышала… Старейшины приберегли эти книги для детей, которым выпадет по генетическому тесту эта профессия.
– И что же? Были случаи, кому уже выпадало?
– Ни одного.
– Тогда получается… кто-то возомнил себе, что ему это позволено?
Взяв чайник, Свонг зажурчала новой порцией.
– Ты понимаешь, что теперь я тоже подсел на твой чай?
– Тогда тебе придётся выращивать его дома.
Паркер сразу отбросил эту мысль; единственное, что он мог выращивать, – это простуду на губе. Его терпения хватало на несколько минут, всё, что дольше, он считал «слишком». Что он понимал под словом «слишком», было известно только ему.
– И всё-таки… – вновь заговорил Паркер, когда с чаем было покончено, – что это в самом деле даст?
Ему с трудом виделся лес за деревьями. Когда в обществе Оазиса ввели денежную кредитную валюту, это исключило само посягательство на незаконное обогащение. Никто не может иметь сверх дозволенного кредита. Мы все живём настолько, на сколько способны потребить. Исчерпал кредит – что ж, будь добр, повкалывай чуть больше, но выше головы не прыгнешь. Да и незачем это было. Выделяться красивой одеждой или побрякушками, стоившими целое состояние (как рассказывали у людей прошлой эпохи), было бессмысленно.
– Это даст то, что появится тот, кто будет считать себя выше. Тем самым создаст угрозу для общества – неравенство.
Паркер понимал, что вкладывала Свонг в понятие неравенства. Старейшины, писавшие законы, были не дураки; на их глазах рушились государства с коммунистической идеологией. Там равенство было за чертой бедности. Натянутые улыбки на улице и кислые щи дома. Обман. Равенство бедности, где на самом деле у элиты было ой какое неравенство с обычным людом.
  
Общество оазиса поддерживало равенство в виде баланса. Где мастера обменивались созданным трудом и были благодарны за это. По-настоящему благодарны. Ведь неважно, сколько кредитов ты зарабатываешь, если, скажем, ты делаешь лучшие стулья и получаешь от этого удовольствие. Люди, купившие их, радуются так же.