Полукровка

– Первое! – его голос, густой, как мёд, прозвучал громко под стеклянными сводами.
К моему лицу поднесли бархатистый, чуть влажный лист. Я коснулась его кончиками пальцев, вдохнула глубоко – и уловила сладковатый, пыльный запах с нотками луны и пепла, запах одиночества и тайн.
– Лунный корень, – выдохнула я, чувствуя, как знание наполняет меня изнутри. – Возраст… не менее пятидесяти лет. Используется в зельях ясновидения и снов.
  
– Верно, – одобрительно произнёс Элдрин, и я услышала в его голосе улыбку.
Дальше было сложнее. Пока другие ученики кряхтели и нервно переминались с ноги на ногу, я полностью погрузилась в мир ощущений, отключив все посторонние мысли. Я узнала серебристый папоротник по его тихому, похожему на колокольчик, звону, который он издаёт при прикосновении, словно крошечный хрустальный смех. Узнала огнецвет по волне сухого, обжигающего жара, исходящего от его плотно сжатого бутона. Определила ядовитую пасть дракона по тошнотворно-сладкому, приторному аромату, от которого слезились глаза и сводило желудок даже сквозь плотную повязку.
Когда повязку наконец сняли, ослепляющий свет и зелень на секунду ударили по глазам, и я увидела довольную, широкую ухмылку Элдрина.
– Отлично, Эль. Пять из пяти. Без единой ошибки. Редко кто чувствует такую тонкую разницу между годовым и пятидесятилетним корнем. Чистая работа.
Отлегло. Не просто от экзамена, а от всего, что давило всё утро. Я поймала восторженный сияющий взгляд Мери и одобрительный, спокойный кивок Ника, который уже сдал свой вариант. Мы столпились у выхода из оранжереи, делясь впечатлениями, и их голоса были музыкой после гнетущей тишины моего дома.
– Этот огнецвет чуть бровь мне не опалил! – смеялась Лекс, показывая на свой немного закопчённый рукав.
– А я чуть не расчихалась, когда мне поднесли чихательный чертополох! – фыркнула Мери, потирая нос.
– Зато ты теперь пахнешь персиком, – ухмыльнулся Ник, касаясь её волос. – Это его защитная реакция. Довольно мило, на самом деле.
Он обнял меня за плечи, его твёрдая, надёжная рука легла на мою лопатку, и на одно мгновение все тревоги, все тёмные тучи развеялись, уступив место простому, тёплому чувству принадлежности.
– Молодец, – тихо сказал он мне на ухо, его дыхание коснулось щеки. – Я никогда не сомневался.
Мы договорились встретиться завтра, чтобы окончательно обсудить планы на поход в Лес Теней. Их радость, их смех, их споры о маршрутах были такими яркими, такими реальными и прочными. Я уходила с территории Академии с чувством приятной усталости в ногах и глубокого удовлетворения внутри, предвкушая, как вечером расскажу отцу о своём результате, и он улыбнётся своей редкой, тихой улыбкой.
Обратная дорога по вымощенным светящимся камням улицам Ньюлина показалась мне неестественно долгой. Я шла, и подсознательно готовилась к новому витку ссоры, к знакомым вибрациям гнева, которые обычно ощущались за несколько домов до нашего, словно предупреждающий гул. Но чем ближе я подходила, тем тише становилось вокруг и тем тревожнее – внутри. От нашего дома не исходило ничего. Ни всплесков неконтролируемых эмоций, ни привычного уютного свечения домашних оберегов, что обычно мягким светом разливались из окон.
Тишина, повисшая у нашего порога, была не мирной, а зловещей, гробовой, вымершей. Дверь оказалась не заперта. Я толкнула её, и тяжёлое дерево медленно отъехало, впустив меня в мрак.
В прихожей, куда обычно падал тёплый свет от плавающих в воздухе магических сфер, теперь царил полумрак, и в нём, словно гробы, стояли два дорожных сундука, массивных, окованных тёмным, почти чёрным металлом. По их поверхности медленно ползли и переливались знакомые синеватые руны защиты; судя по ауре – мама уже зарядила их на дальнее, долгое путешествие. Эти сундуки молчаливо, неумолимо и красноречиво свидетельствовали: пока я с завязанными глазами вглядывалась в души растений, в моём доме произошло что-то непоправимое.
– Эй, есть кто дома? – мой голос прозвучал глухо и неуверенно, заглушаемый гулким эхом наступившей пустоты. – Не хотите меня поздравить с прохождением очередного экзамена? И что это за сундуки в прихожей? Вы что, приготовили чемоданы, и если бы я провалилась, вышвырнули бы на улицу?
Из гостиной донесся напряжённый, неестественно ровный голос отца, голос, из которого вынули всё живое:
– Мы здесь, Эл. Идём сюда.
Отец стоял у камина, в котором не было огня, спиной ко мне, сжимая в белых от напряжения пальцах свиток с картой. Его поза неестественно прямая, будто он вбил себе в спину кол. На диване, будто чужая, неприступная королева на троне, восседала мать. Её дорожный плащ из ткани, повторяющей узор ночного неба с мерцающими звёздами, был застёгнут на все застёжки, до последней. В тонких, обычно изящных пальцах она сжимала Артефакт – древний ключ, от которого в воздухе струились и переливались марева искажённого пространства. Робби жался к ней вбок, его маленькие плечи чуть-чуть дрожали, а в широко раскрытых глазах стоял животный, немой ужас.
– Эль, – голос отца прозвучал хрипло, он так и не обернулся. – Подойди.
Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Мамин взгляд, холодный и решающий, скользнул по мне, не задерживаясь, будто оценивая чужую вещь.
– Мы покидаем Ньюлин. Тебя это тоже касается. Собирай самое необходимое. – В её тоне не было ни злости, ни раздражения – лишь ледяная, неоспоримая окончательность приговора.
«Так вот он какой. Финал. Конец нашей семейной жизни вместе. Не взрыв, а тихий, равнодушный выдох.»
– Куда? – выдохнула я, и внутри всё сжалось в один тугой, ледяной ком, не оставляя места для воздуха.
– Туда, где твои способности оценят по достоинству. Стигийский Архипелаг. Их Академия – лучшая из возможных. Здесь тебе никогда не добиться такого же уровня.
– У меня через день испытание по Теургии! Я не могу всё бросить! – в голосе прозвучала отчаянная, почти детская мольба, но я уже знала, что это бесполезно. Я обратилась к единственному, кто оставался моей опорой: – Отец, я остаюсь. С тобой. Я никуда не хочу уезжать. У меня тут всё… друзья, жизнь, планы!
– Твой отец лишился благосклонности Совета! – голос матери звонко хлопнул, как удар бича, разрезая воздух. – Его безумные, никому не нужные опыты над пространством сочли угрозой для стабильности! У него скоро не будет ни гроша за душой, ни крыши над головой! И я не позволю тебе зарыть свой дар в этих руинах вместе с ним!
Её слова, острые и отравленные, повисли в воздухе. Она всегда видела лишь статус и возможность, это был её главный, единственный язык. Выбор между ней и отцом не был выбором вовсе. Он, вечно погружённый в свои формулы и чертежи, хоть и был далёк подчас, но его тихая, постоянная поддержка была искренней. Её же «любовь» всегда была сделкой, и главным призом в этой игре всегда оставался Робби, его редкий, перспективный дар.
– Мне не нужна эта академия. Мне нужна моя жизнь, – отчеканила я, глядя ей прямо в глаза, в эти холодные изумруды, в которых не было ни капли тепла.
– Я тоже хочу остаться с папой и Эли! – всхлипнул Робби, его голосок дрожал, пробиваясь сквозь страх.
– Молчи! – её магический шёпот, острый и безжалостный, ударил по слуху, и брат мгновенно онемел, словно у него на самом деле отняли дар. Его ротик остался приоткрыт в беззвучном крике. – Мы уезжаем. С тобой или без тебя. Выбирай.
Мой ответ был тихим, но твёрдым, как сталь, и окончательным, как падающий занавес. Я развернулась и ушла, не удостоив её ни словом, ни взглядом, под её пронзительный, полный яда крик в спину:
  
– Ты мне не дочь! Безрассудная дура, своими руками губящая свой дар! Не приползай ко мне потом на коленях, когда ты очутишься на улице, в грязи и нищете!
Спустя несколько мгновений, стоило мне только прикрыть дверь в свою комнату, снизу, донёсся оглушительный, разрывающий реальность хлопок искажённого пространства – сработал Артефакт. Я сорвалась с места, не в силах сдержать этот порыв. В глубине души, в самом её тёмном и наивном уголке, теплился последний, слабый проблеск надежды, что она не сможет этого сделать, что это лишь театр, лишь угроза. Очередная ссора.