Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ)

Остыв, конструкция выглядела странно: камень, изнутри которого торчала медная колба, опутанная серебряной паутиной, уходящей на поверхность.
— Ну что, проверим? — я подмигнул мальчишке.
Я взял кусок воска и положил его на медную капсулу внутри камня.
— Клади руки на камень. Вот сюда, где серебряные корни выходят наружу.
Прошка, недоверчиво косясь, положил ладони на холодный кварц, стараясь попасть пальцами на инкрустацию.
  
— Жди.
Прошло секунд десять.
— Чувствуешь? — спросил я.
— Холодно, — честно ответил он.
— А теперь смотри на воск.
Внутри полости, на темной меди, маленький кусочек воска вдруг дрогнул. Таять он не будет, конечно, температура не та, зато стал пластичнее. Медь нагрелась. Тепло детских рук, пройдя по серебряным дорогам сквозь толщу холодного камня, добралось до центра.
— Работает! — завопил Прошка, убирая руки.
— Работает, — подтвердил я, чувствуя огромное облегчение. — Мы построили дорогу, Прохор. Фундамент готов. Теперь нам нужно заставить это тепло работать.
Следующий день начался с урока рисования. Я взял грифельную доску и начертил простую схему.
— Нам нужно превратить тепло в движение, — объяснял я, пока Прошка дожёвывал бублик. — Воздух внутри капсулы нагреется. Что с ним станет?
— Ему тесно будет? — предположил ученик.
— Верно. Он расширится. Ему захочется вырваться. Но капсула жесткая. Единственный выход — толкать поршень. Но вот беда: от тепла рук воздух расширится совсем чуть-чуть. На волосок. А нам нужно, чтобы цветок раскрылся широко. Как превратить маленькое движение в большое?
Прошка пожал плечами.
— Качели, — я нарисовал доску на опоре. — Помнишь, на ярмарке? Если ты сядешь на самый край длинной стороны, а я надавлю на короткий конец совсем немного…
— Я улечу высоко! — догадался он.
— Именно. Рычаг. Архимед перевернул бы Землю, если бы нашел точку опоры. Мы перевернем не Землю, а лепестки роз. Но принцип тот же.
Нам предстояло создать систему микрорычагов. Пантограф наоборот. Это была уже часовая, а не кузнечная работа. Я достал лист латуни.
— Бери лобзик. Пилки самые тонкие. Вот чертеж.
Прошка смотрел на детали размером с ноготь. Ему предстояло выпилить десяток рычагов сложной формы. Я показал, как держать инструмент, чтобы не сломать пилку.
Работа закипела. Звук тонкого, противного скрежета наполнил кабинет. Мальчишка пыхтел, высовывал язык, ломал пилки одну за другой.
— Не дави! — поправлял я, не повышая голоса. — Пусть пила сама ест металл. Ты только направляй.
Пока он мучился с латунью, я занялся самым деликатным элементом — мембраной. Поршень в классическом виде здесь не годился — слишком большое трение. Нужна была эластичная стенка. Я взял тонкий, прочный материал — бычий пузырь. Чтобы сделать его герметичным, я достал банку с составом от Савельича — растворенным каучуком.
Вонь стояла страшная. Я пропитывал пузырь слой за слоем, превращая органику в резину. Затем вырезал кружок и натянул его на торец медной капсулы, закрепив шелковой нитью и промазав стык.
В центре мембраны я закрепил крошечный стальной пятачок с иглой. Это был наш толкатель.
День угас. Уставший Прошка с черными пальцами от графита и полировальной пасты, клевал носом.
— Иди спать, герой, — я потрепал его по плечу. — Рычаги ты выпилил знатные. Завтра продолжим.
Мальчишка, гордый похвалой, ушел, едва волоча ноги.
Как только за ним закрылась дверь, я сменил маску доброго наставника на лицо придирчивого контролера ОТК. Придвинув лампу вплотную к верстаку, я взял пинцет и поднес к глазам работу ученика — латунные рычаги.
Для ребенка это был подвиг. Для точной механики — приговор.
Под лупой края деталей выглядели как пила. Заусенцы, которые невооруженным глазом не увидишь, здесь торчали, как зубья дракона. Оси были слегка овальными, а не круглыми. Вставь я это в механизм сейчас — и через два цикла рычаг заклинит, а «магия» превратится в скрип.
— Эх, Прохор, Прохор… — вздохнул я, беря в руки алмазный надфиль. — Старания много, но школа — дело наживное.
Началась моя «вторая смена». Ночная. Я методично, микрон за микроном, снимал лишний металл с детской работы. Выравнивал плоскости, полировал оси до зеркального блеска, превращая кустарные поделки в идеальные детали. Я «лечил» их, сохраняя труд мальчика, доводя его до профессионального стандарта.
К рассвету спина ныла нещадно, а глаза резало от напряжения. Зато теперь эти рычаги могли бы работать и в швейцарском хронометре. Я аккуратно положил их на место, смахнув микроскопическую стружку. Пусть парень думает, что у него все получилось с первого раза. Уверенность ему сейчас нужнее, чем правда. А мастерство придет.
Из-за отсутствия сна, я догнался сном утром, и только к полудню позвал Прошку. Сборка механизма проходила под лупой. Я монтировал оси, насаживал рычаги. Вся конструкция напоминала скелет диковинного насекомого, прилепившегося к медной капсуле. Короткое плечо первого рычага упиралось в иглу мембраны. Длинное плечо толкало второй рычаг… и так далее. Каскад усиления.
Финальный тест этого этапа был критически важен. Я собрал стенд на столе.
— Давай, — скомандовал я. — Дыши.
Прошка наклонился над капсулой и жарко, протяжно выдохнул на нее, как дышат на замерзшее стекло.
Мембрана дрогнула. Едва заметно вспучилась. Но игла толкнула первый рычаг. Тот качнулся, передал усилие дальше. И последний, самый длинный рычаг, который должен был проходить внутри стебля цветка, вдруг ожил и описал в воздухе широкую, уверенную дугу длиной в добрый сантиметр.
— Ого! — Прошка отшатнулся. — Она как живая дернулась!
— Физика, — удовлетворенно кивнул я. — Мы превратили теплое дыхание в механическую тягу. Теперь мы можем двигать горы. Ну, или хотя бы лепестки из камня.
Следующий день принес новые заботы. Механика — это полдела. Вяземский требовал «души», а душа, как известно, имеет голос.
— Резонанс, — сказал я, доставая из футляра два стальных камертона.
Я поставил один на край стола, второй — в дальний угол комнаты, на подоконник. Оба камертона были чуть усовершенствованы мной.
— Смотри и слушай.
Я ударил молоточком по первому камертону. Чистый, долгий звук повис в воздухе. Я тут же заглушил его рукой.
Тишина.
И вдруг из угла комнаты, от второго камертона, донесся такой же звук. Тихий, призрачный, но отчетливый. Он пел сам по себе.
Прошка завертел головой, ища подвох.
— Как это? Вы же его не трогали!
— Они братья, Прохор. Они одинаковые. Когда звучит один, он толкает воздух. Волны воздуха бегут по комнате, толкают все подряд. Но только «брат» настроен так, чтобы принять эти толчки и раскачаться. Это называется акустический резонанс.
Я подошел к верстаку.
— Мы спрячем «голос» внутри камня. А «уши» — струны — натянем снаружи. И когда внутренний голос запоет, струны откликнутся. Сами.
Задача стояла ювелирная в прямом смысле слова. Нужно было сделать так, чтобы расширение воздуха не только двигало лепестки, но и рождало звук.
В основании, рядом с нашей «тепловой машиной», я начал монтировать ударный механизм. Это была взведенная плоская пружина с крошечным молоточком на конце. Его удерживал тончайший стопор.
Я связал стопор с нашей системой рычагов. Расчет был такой: когда давление в капсуле достигнет пика (то есть когда руки человека согреют камень достаточно сильно), рычаг сдвинет стопор. Молоточек сорвется.
Ударить он должен был не по металлу — звук был бы слишком резким, механическим. Я взял тонкую пластинку горного хрусталя. Идеальный резонатор.
Прошка помогал мне настраивать пластину. Мы стачивали ее края, добиваясь нужной ноты.
  
— Дзынь… — пробовал он. — Нет, высоко. Пищит.
— Точи еще, — командовал я.
— Бомм… — гудела пластина через полчаса.
— Вот. Это «Соль». Глубокая, красивая. Оставляем.
Теперь самое сложное. Струны.
Мы создавали саму «Лиру» — ветви, растущие из камня. Я выковал их из золотых трубок, фактурированных под кору дерева. Внутри трубок проходили тяги для цветов. А между ветвями мы натянули серебряную проволоку — канитель.