Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ)

Толстой резко повернул голову, смерив меня недоуменным взглядом.
— О чем ты, Григорий? Корсиканское чудовище держит за глотку всю Европу, а мы вынуждены улыбаться и делать вид, что нам это нравится.
— Слухи ходят разные, — я позволил себе легкую, многозначительную усмешку. — В моей мастерской порой слышно больше, чем в салонах.
Граф хмыкнул. Он обожал быть в центре информационных потоков и не мог упустить шанс козырнуть осведомленностью.
  
— Слышно ему… Ладно, раз уж уши грел, слушай правду. Увяз твой Бонапарт. В Испании увяз, по самые эполеты. Есть у меня знакомец, что сейчас при штабе Багратиона, весточку прислал, он де знает многое: говорят, гверильясы эти, режут французов как скот. Целые полки в горах исчезают без следа. Сарагосу, которую должны были взять с марша, уже который месяц грызут, а она стоит. Великая армия в крови захлебывается.
В голосе Толстого, несмотря на грубость формулировок, звенело злорадное торжество профессионального военного.
— А Вена? — поинтересовался я. — Говорят, австрийцы тоже не сидят сложа руки.
— Точат сабли! — гаркнул Толстой, оживляясь. — Эрцгерцог Карл, слава Богу, не чета прежним штабным тюфякам. Армию пересобрал, муштрует. Ждут момента, чтобы корсиканцу кинжал в спину всадить, пока тот на Пиренеях барахтается. Потому Наполеон в наш союз и вцепился, как утопающий в обломок мачты. Война на две стороны для него — гроб.
Он распалился, пересказывая сплетни Английского клуба, перемешивая их с секретными сводками. Мне это было жуть как интересно. УЖ я то примерно помнил что и как было, но одно дело читать в учебниках и романах, а другое обсуждать реальность, которая только будет написана.
— Да еще англичанка гадит, будь она неладна. Флот их всю торговлю удавил. В Париже сахар нынче на аптекарских весах вешают, кофе дороже золота. А нас, ироды, заставляют блокаду держать, себе в убыток.
Выдохнув, граф замолчал, оставив на холодном стекле пятно пара. Эмоции били через край, но факты, которые он вывалил, были бесценны. Оставалось лишь сложить их в правильную конструкцию.
— Сведите данные, Федор Иванович, — произнес я медленно, словно размышляя вслух. — Наполеон увяз в Испании. Вена готова ударить. Англия душит экономику Франции с моря. Россия же, напротив, только что проглотила Финляндию, разгромив шведов. Такие же вести с войны?
Поймав тяжелый, осмысленный взгляд Толстого, я продолжил, чеканя выводы:
— Кто в таком раскладе должен дрожать? Мы — перед французами? Или французский посол должен ловить каждый наш чих, опасаясь потерять единственного союзника? Ситуация зеркально изменилась с Тильзита. Мы больше не побежденные, мы — хищники, выжидающие момент.
Толстой замер. Его привычная картина мира, построенная на категориях «унижения» и «чести», дала трещину. Он знал все эти факты по отдельности, но никогда не пытался собрать из них цельную картину.
— Выходит… — протянул он, и в басу прорезались хищные нотки, — мы едем не челом бить, а… зубы скалить?
— Именно. Мой визит к Коленкуру — это демонстрация силы. Я намерен показать, что русская мысль и русские технологии превосходят французские. Это булавочный укол, но в большой политике, как вы знаете, вовремя сделанный укол бывает эффективнее пушечного залпа. Да, я не надеюсь на видимый эффект, но это мое баловство такое. Потешить внутреннего «я».
Граф смотрел на меня с нескрываемым изумлением, которое на глазах трансформировалось в уважение. Передо ним сидел мастеровой с золотыми руками, еще и понимающий правила большой игры.
— А ты, брат, не так прост, — наконец крякнул он, хлопнув себя по колену. — Котелок у тебя варит не хуже, чем у Сперанского. Глядишь, и переиграем француза.
Я усмехнулся, принимая комплимент. Похвала от Толстого — это что-то из области фантастики.
Карета выкатилась на набережную, и город ударил по чувствам всей своей мартовской «красотой». Петербургская весна — безжалостное время. Парадная зимняя штукатурка осыпалась, обнажая грязную, неприглядную изнанку столицы. Ослепительный снежный саван превратился в ноздреватую, бурую жижу, по которой, смешиваясь с конским навозом и ледяным крошевом, весело журчали мутные ручьи. Влажный воздух, пропитанный угольной гарью, забивал легкие.
Экипаж остановился у роскошного особняка на Английской набережной. Резиденция французского посла буквально вопила о своем имперском статусе: идеальный фасад, надраенная до золотого блеска латунь, часовые у входа, застывшие античными статуями. Завидев нас, швейцары в пышных ливреях метнулись к дверце, как ошпаренные.
Ухватив поудобнее тяжелый футляр, я приготовился к выходу.
— Дальше я сам, Федор Иванович. Благодарю за сопровождение.
Тяжелая рука Толстого легла мне на плечо, вдавливая обратно в сиденье.
— Не спеши. Мы идем вместе.
— К чему это? — я искренне удивился. — Коленкур вряд ли полезет в драку, а моя безопасность внутри посольства гарантирована протоколом.
— Протокол здесь ни при чем, — отрезал граф. — Сперанский велел мне стать твоей тенью. А тень, как известно, от хозяина не отходит. Моя роль здесь — статус.
Он пронзил меня своим фирменным взглядом, от которого обычно тушевались гвардейские поручики.
— Ты входишь туда как Поставщик Двора. Как лучший мастер Империи. Визит одиночки выглядит как просьба. Визит в сопровождении графа, боевого офицера и дворянина — это уже аудиенция. Пусть лягушатник видит, что за твоей спиной стоит русское дворянство. В большой политике, Григорий, расстановка фигур на доске важнее слов. Уж не мне тебе говорить. Теперь-то.
Спорить было бессмысленно. Этот прямолинейный бретер только что преподал мне изящный урок придворной дипломатии. Визуальный ряд решает все.
Мы шагнули на мостовую. Я — с футляром в руках. И на полкорпуса позади — Толстой. Монументальная фигура в парадном мундире, ладонь привычно покоится на эфесе палаша. К дверям резиденции мы шли как послы, несущие ультиматум.
Мраморный вестибюль был залит блеском позолоты. Молодой щеголь Шарль де Флао уже заготовил снисходительную гримасу для «русского механика», однако при виде моей спутницы-тени его лицо мгновенно скривилось. Узнал графа, видать. Слава Толстого-Американца шла далеко впереди его тела. С лощеного француза мигом слетел весь парижский лоск.
— Его светлость ожидает… — пролепетал он, обращаясь ко мне, но косясь на Толстого. Вопрос «кто это?» застрял у него в глотке.
— Осведомлены, — бас графа заставил адъютанта вздрогнуть.
Минуя анфиладу роскошных залов, мы двигались в полном молчании. Тяжелая, поступь Толстого за спиной создавала почти физическое ощущение неуязвимости.
Двери кабинета распахнулись.
Арман де Коленкур, сидя за огромным, заваленным бумагами столом, разыгрывал классическую сцену «занятой государственный муж». Головы он не поднял, всем видом демонстрируя ничтожность нашего визита в его графике. Видимо, сценарий был прост: помариновать ремесленника, бросить пару дежурных фраз и забрать заказ и выставить вон.
Наконец, выдержав паузу, посол соизволил поднять глаза.
Коленкур, будучи тертым калачом, мгновенно вернул лицо на место, нацепив безупречную дипломатическую улыбку. Однако изумление в его глазах я перехватить успел.
 Глава 15 
— Мэтр Саламандра, — поднимаясь из-за массивного бюро, произнес Коленкур.
  
Бархатный баритон обволакивал, хотя в глубине тембра явственно вибрировала стальная струна. Огибая столешницу, посол скользнул равнодушным взглядом по графу Толстому, мгновенно сфокусировавшись на мне. Со стороны это выглядело так: есть вы, мастер, и есть сопровождающий персонал. Первый выпад сделан.
— Рад вас видеть. Вы удивительно пунктуальны. Надеюсь, похвальная скорость исполнения заказа не сказалась на качестве? Императрица Жозефина привыкла к безупречности.