Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ)

— Я ведь женщина глупая, — голос стал вкрадчивым. — Но слухом земля полнится. Говорят, на подрядном ряду артель на такой объем за триста рублей найти можно. Вы просите пятьсот. Двести рублей разницы — это, поди, ваш интерес? Так я вам его и так заплачу. Только не двести бумагой, а пять серебром. Сверх уговора. Прямо сейчас в карман.
Силыч смотрел то на горку серебра, то на Варвару. Мозг лихорадочно считал: двести рублей на бумаге, которые еще надо выкроить, украв на материалах, или полновесное серебро здесь и сейчас? Жадность боролась с жадностью.
  
— Десять, — хрипло выдавил он.
— Семь, — отрезала Варвара, добавляя пару монет. — По рукам?
— По рукам! — выдохнул купец, понимая, что аукцион закрыт.
Он сгреб серебро в карман, и лицо его волшебным образом преобразилось, став честным и благостным. Голос потек медом, он уже готов был подписать договор хоть на триста, хоть на двести, рассыпаясь в благодарностях за «мудрое решение». Но у Варвары был припасен еще один козырь.
— Погодите, Артемий Силыч. Дела делами, а учет — прежде всего.
Из мешка, который держал Лука, появился маленький безмен — изящная латунная вещица с крючком и шкалой. Варвара указала на мешочек с гвоздями, который подрядчик притащил как образец качества.
— Вы пишете: «гвозди кованые, образец, вес — десять фунтов». Давайте-ка проверим. Лука!
Гигант молча поднял мешок Силыча, казавшийся в его лапе кисетом с табаком, и протянул хозяйке. Варвара ловко подцепила узел крючком. Стрелка качнулась и замерла.
— Недовес, — констатировала она, сунув шкалу под нос остолбеневшему купцу. — Почти вдвое. У вас, Артемий Силыч, фунт какой-то особенный, сугубо купеческий.
Не давая ему опомниться, она медленно, с показательным звоном сгребла с бочки один серебряный рубль и вернула его в кисет.
— Неустойка за жульничество. Нехорошо, Артемий Силыч. Бог все видит, а я все считаю.
Купец сдулся. Его поймали за руку, высекли, как нашкодившего мальчишку, и при этом даже не повысили голоса. Он смотрел на эту хрупкую женщину с суеверным ужасом.
Варвара, потеряв к нему интерес, повернулась к секретарю. У нее в глазах блеснули лукавые огоньки.
— Прохор, доску. Пиши. Диктую договор.
Она начала чеканить фразы, глядя в потолок:
— Первое: подрядчик Артемий Силыч обязуется произвести ремонт крыши, замену полов и укрепление балок. Срок — до первого июня. Прохор, рисуй: крыша, пол, бревно. И крестик рядом.
Прошка, высунув язык, с остервенением царапал грифелем. Крыша вышла похожей на елку, бревно — на кривую сосиску, но суть была ясна.
— Второе: оплата в три этапа. Задаток — сейчас. Вторая часть — по готовности половины. Остаток — после приемки. Рисуй три мешка с деньгами, Прохор. И два зачеркни.
Купец, наблюдавший за рождением этого наскального контракта, окончательно впал в ступор.
— Третье: за каждый день просрочки — неустойка. Рубль в день. Прохор, рисуй солнце, рядом палку — это день. А рядом — монетку.
Мальчишка с азартом выводил иероглифы. Это было гениально: такой «документ» не требовал грамоты, его невозможно было ложно истолковать. Вот крыша, вот деньги, вот штраф. Язык образов, понятный даже лошади.
Катенька, до этого тихо сидевшая в углу, подошла к юному делопроизводителю. Оценив творчество, она с серьезным видом прошептала:
— А ты еще человечка нарисуй. Злого. Это будет судья, если купец нас обманет.
Прошка на секунду задумался и, кивнув, нацарапал рядом с мешками уродливую рожицу с рожками. Артемий Силыч, увидев свой портрет, обреченно вздохнул. Его только что обыграла вдова, чей секретарь не знает букв, а юрист рисует на него карикатуры.
Покряхтев для проформы, Артемий Силыч смирился. Он пошел навстречу, сыграл в игру, размашисто чиркнув пером под «наскальным договором». Потом он сгреб со стола серебряный задаток и, бурча под нос проклятия «бабам в штанах», выкатился из цеха, даже не кивнув на прощание. Варвара проводила его спину насмешливым взглядом.
Обратный путь тонул в сумерках. Колеса выбивали монотонный, убаюкивающий ритм, а на стеклах плясали неверные желтые отсветы первых городских фонарей.
Внутри повозки тишина. Откинувшись на жесткую спинку, Варвара прикрыла глаза, смакуя приятную тяжесть в теле — усталость победителя. На коленях, уткнувшись носом в мех шубы, мерно сопела Катенька, ее ровное дыхание действовало успокоительно.
Напротив, вцепившись в грифельную доску как в икону, замер Прошка. Широко распахнутыми глазами он смотрел на проплывающие огни, но видел явно не их. Он видел свою первую сделку: крышу-елку, три денежных мешка и рогатую рожицу купца. Сегодня он стал причастен к настоящему, взрослому делу.
— Варвара Павловна, — шепот едва прорезал тишину.
— Что, Прохор?
— А как вы догадались… про гвозди? — в голосе сквозило священное мальчишеское восхищение. — Он ведь так пел, так божился…
Варвара, не отрывая взгляда от проплывающих за окном огней, чуть заметно улыбнулась уголками губ:
— Запомни, Прохор: если купец начинает клясться всеми святыми в своей честности — первым делом тащи безмен.
Мальчишка серьезно кивнул, прижимая доску еще крепче. Глубину этой мудрости ему еще предстояло постичь, но урок был усвоен.
Повозка вкатилась во двор «Саламандры». Здесь уже горели фонари, из окон мастерской лился теплый свет, разбавленный приглушенным стуком молотков — работа не останавливалась ни на минуту. Завидев экипаж, Ефимыч поспешил распахнуть дверцу.
Осторожно растолкав Катеньку, Варвара подхватила ее на руки и спустилась на брусчатку. Ноги сами понесли было к главному дому — доложить, отчитаться, — но она замерла посреди двора. Желание немедленно искать одобрения Григория Пантелеича исчезло. Сегодня она сама приняла бой, сама выстроила стратегию, сама все решила. Именно этого хочет Григорий Саламандра.
Сонная дочь тяжелее навалилась на плечо. Варвара смотрела на светящиеся окна кабинета. Там, в тепле, среди реторт и чертежей, Саламандра двигал науку, спорил с вельможами и творил будущее. Это был его мир.
А у нее теперь появился свой.
Она мысленно вернулась туда, в здание у Крюкова канала. И перед ее внутренним взором встала темная, пыльная, потайная комната, которой не было ни на одном плане. Ее маленький секрет.
Она никому о ней не скажет. Пока. Даже Григорию. Это будет ее сюрприз. Ее вклад в их общее дело.
 Глава 14 
Высохшие пальцы гостя впились в бархатную обивку кресла. Он молчал. Взгляд старика, прикованный к моему лицу, напоминал взгляд утопающего, увидевшего на горизонте парус — безумная, почти религиозная надежда. Вся его исповедь, пропитанная бессилием маленького человека перед вельможным хищником, лежала невидимым грузом на моем столе. Он молил о чуде, о воскрешении памяти.
О копии.
И в эту секунду сработал предохранитель: «Нет».
Реальность вокруг померкла. Я вспомнил свое прошлое. Москва, жирные «нулевые», время шальных денег и кричащей роскоши. Моя мастерская тогда напоминала элитный конвейер, где я, «золотых дел мастер» всея Рублевки, штамповал люксовый ширпотреб. Клиенты, лопающиеся от нефтедолларов, редко желали уникальности. Им подавай «как у той звезды на красной дорожке» или «точь-в-точь Тиффани, только чтобы бриллианты слепили сильнее». Я запускал этот бесконечный цикл репликации, добровольно превращаясь из художника в высокоточный 3D-принтер.
  
Банковский счет пух, позволяя покупать квартиры и машины, однако внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разрасталась черная дыра. Творчество умерло, осталась механическая отработка заказа.
Триггером стал каприз жены одного нефтяного короля. Ей приспичило заполучить реплику колье Марии-Антуанетты. Полгода я жил в аду перфекциониста: сканировал гравюры, перекупал через мутных лиц архивные снимки, искал камни с идеальной дисперсией. Работа была выполнена. Колье вышло пугающе совершенным. Гонорар за него позволил бы мне безбедно жить до старости на каком-нибудь тропическом острове.