Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ)
— Прошка! — гаркнул я.
Мальчишка материализовался в кабинете мгновенно, будто караулил за дверью. Взъерошенный, в перепачканном сажей фартуке, он переминался с ноги на ногу.
Я молча водрузил медную подделку на зеленое сукно стола. Стук металла о дерево получился громким. Прошка втянул голову в плечи, уставившись на носки и начал остервенело сжимать пальцы в замке. Диагноз ясен: пациент виновен и знает об этом.
— Где трость, Прохор? — спросил я строго.
— Какая… какая трость, Григорий Пантелеич? — пролепетал он, старательно избегая встречи с моими глазами. — Вот же она, туточки…
— Ответ не верный, ученик.
Он вздрогнул. Помолчал, но под прессом моего взгляда сломался.
— Не губите, барин! — выдохнул он, и его голос дал петуха. — Не со зла они! Христом-Богом клянусь, хотели как лучше! Подарок вам готовили!
— Кто «они»? Имена.
Прошка метнул испуганный взгляд в сторону коридора, ведущего в мастерские, откуда тянуло запахом угольной пыли.
— Ну… мастера наши. Илья, Степан…
Под моим настойчивым взглядом из него полился поток признаний, перемежающийся просьбами не выдавать и «не сечь». История вырисовывалась поистине анекдотичная. Мои бородатые медведи, лучшие ювелиры Петербурга, решили, что их барину негоже ходить с «простой палкой». Они задумали грандиозный тюнинг — внедрить в мою трость какой-то секретный механизм, то ли стилет с пружиной, то ли подзорную трубу, а может, и вовсе музыкальную шкатулку.
Для реализации этого технического прорыва они тайком изъяли оригинал. А чтобы я не заметил пропажи — Вы ж, Григорий Пантелеич, заняты были, света белого не видели! — Степан за одну ночь выточил и собрал грубый муляж.
— Но вы же… взяли ее и сразу бровью повели, — зашептал Прошка, округляя глаза. — Они перепугались до икоты. Думали — всё, пропали. Спрятали ту, ореховую. И тогда Илья, ночь не спамши, выковал вот эту, медную. Она, говорит, по весу сподручнее будет.
Он смотрел на меня с ужасом висельника, ожидая, что сейчас я поднимусь и устрою разнос, от которого задрожат стены особняка.
— И всё это время, — подытожил он, шмыгнув носом, — они там над вашей настоящей тростью колдуют. Хотят успеть к именинам.
Я слушал этот сбивчивый рассказ, и гнев испарился без следа. Перед глазами встала картина: два здоровых мужика, косая сажень в плечах, мастера, способные подковать блоху, крадутся по мастерской, как нашкодившие гимназисты, прячут мою трость и в суматохе лепят подделки, лишь бы сделать мне приятное. Абсурд. Дилетантство. Нарушение субординации.
Но в этом неуклюжем заговоре было столько тепла и искренней преданности, что губы сами собой растянулись в ухмылке.
Я вспомнил старую часовую мастерскую и себя, самонадеянного стажера, решившего «улучшить» турбийон в антикварном брегете моего наставника, пока тот был в отпуске. Я тогда чуть не превратил шедевр механики в груду лома. Учитель, вернувшись, не стал кричать. Он долго смотрел на результаты моего «творчества», потом покачал головой и тихо произнес:
— Энтузиазм — топливо хорошее, Анатолий, но без мозгов оно только взрывается. В следующий раз спроси, прежде чем лезть с отверткой в чужое сердце.
Я хмыкнул, покручивая в руках медную «саламандру». Работа, надо признать, чистая.
— Понятно. Значит, сюрприз.
— Не выдавайте, Григорий Пантелеич! — взмолился Прошка, готовый упасть в ноги. — Степан меня ушибет, если узнает, что я раскололся!
— Не выдам, — я тяжело поднялся, подошел и положил руку на его костлявое плечо. Ткань кафтана под ладонью была грубой, домотканой. — Это будет наш с тобой секрет, тайна. Я сделаю вид, что ничего не заметил, буду ходить с этой железякой и делать умное лицо. Ступай. А если кто обидит — скажи мне, я им быстро огранку отшлифую.
Мальчишка, сияя как начищенный пятак от дарованного прощения, уже ухватился за ручку, но вдруг окаменел. Послышался звонкий, театральный шлепок ладони по лбу.
— Память дырявая! — ахнул он и, развернувшись на каблуках, метнулся обратно. Из недр своей одежды он извлек плотный помятый пакет. — Чуть не унес, Григорий Пантелеич! Тот господин, что давеча были, велели передать. Наказывал, коли ответ будет, слать на Гороховую, в дом мадам Жадимировской.
Плотная шершавая и дорогая верже. На красном сургуче ни дворянской короны, ни герба — затейливый, трудночитаемый вензель. Внутри шевельнулась паранойя: Дюваль? Неужели француз, не смирившись с поражением, решил повысить ставки так скоро?
Подцепив край печати ногтем, я вскрыл конверт, внутренне сгруппировавшись, словно перед ударом. Ожидал увидеть ультиматум, вызов или ядовитую вежливость конкурента. Ведь история с резцами почему-то не имела продолжения, а это настораживает.
Однако опасения рассыпались прахом. Вместо канцелярской клинописи по листу бежали легкие, воздушные строки. Каждая буква и завиток дышали артистизмом.
Жуковский.
Напряжение начало медленно отпускать, уступая место любопытству. Василий Андреевич рассыпался в благодарностях за «незабываемую беседу», ставшую для его мятущейся души «истинным пиршеством». Мой взгляд зацепился за фразу о «ювелирном взгляде на поэзию камня» — красиво завернул, чертяка.
Суть послания, впрочем, сводилась к вполне земному предложению. Наша общая знакомая, юная княжна Волконская — та самая фрейлина, чьей шпилькой я столь удачно реанимировал механику на балу — устраивала камерный литературно-музыкальный салон. И хозяйка была бы «безмерно счастлива и почитала за высочайшую честь» видеть у себя «героя Гатчинского вечера».
Поэт деликатно и вполне прозрачно намекал на то, что мое появление станет гвоздем программы. Свет, оказывается, до сих пор пережевывает подробности моего «механического чуда», и многие жаждут лицезреть «русского Архимеда» без лишнего официоза. А в постскриптуме, словно невзначай, Жуковский добавил, что и сам намерен быть там.
Лист мягко скользнул на столешницу. Где-то в районе солнечного сплетения, где еще недавно ворочался ледяной ком тревоги, теперь разливалось тепло. Я криво усмехнулся. Светская жизнь… Балы, салоны, шуршание шелков и скрип перьев. Эта пестрая, шумная карусель тщеславия затягивала.
Как же этому веку не хватает качественных развлечений. Информационный голод здесь ощущался острее, чем голод физический. В моем времени, чтобы стать сенсацией, требовалось расшифровать геном или запустить родстер на орбиту Марса. Здесь же планка «чуда» находилась на умилительно низком уровне. Достаточно на глазах у скучающего двора починить механизм дамской заколкой — и вот ты уже человек-загадка, местный Калиостро. Они были как дети, жадные до любой новой сказки или фокуса. А я оказался эдаким иллюзионистом империи.
Впрочем, мысль о вечере у Волконской грела меня. От роли «русского Архимеда» и «человека-саламандры» у меня уже сводило скулы. Вся эта мишура, которую я сам же кропотливо выстраивал, кирпичик за кирпичиком, начинала давить своей громоздкостью.
Мне хотелось пойти туда по другой причине. Ради собеседника.
Встреча на ярмарке и короткий диалог стали для меня глотком. Среди удушливой атмосферы интриг и постоянной борьбы за место под солнцем Жуковский оказался единственным живым человеком. С императрицей я говорил как верноподданный, взвешивая каждое слово. Со Сперанским — как полезный механизм, смазанный лестью. С Толстым — как с соратником.
Но только с этим печальным, витающим в эмпиреях поэтом я говорил как с самим собой. Он был единственным, кого интересовало не «сколько это стоит» и не «как это использовать», а «зачем это создано».
Я выудил из ящика лист бумаги и свою любимую ручку. Ответ вышел лаконичным. Благодарю, польщен, непременно буду.
Запечатав конверт, я окликнул ученика.
— Прошка! Дуй на Гороховую. Адрес помнишь?
Мальчишка подхватил письмо, и лицо его расплылось в довольной, заговорщицкой ухмылке. Он прекрасно понимал, что сейчас он доверенное лицо, связной в важной господской переписке.
Дверь хлопнула, оставив меня в тишине кабинета. Взгляд упал на медную трость, затем на приглашение. Впереди маячил вечер, выход в свет. А княгиня-то была очень хороша. Я хмыкнул, старый пес встал в стойку. Но ведь тело молодое, энергичное.