Страж Ордена 2 (СИ)

Взгляд Голицына, холодный и пустой, всецело погруженный куда-то в себя, скользнул на Вяземского. И в тот же миг старый промышленник замер. Его багровое лицо побледнело, глаза остекленели, став пустыми и безжизненными, как у фарфоровой куклы. Рука его, толстая, мозолистая, неестественно, дергано потянулась к стене, где на ковре висела коллекция старинного оружия.
Я на секунду заколебался, не веря в такую наглость. «Вот ублюдок, — пронеслась в голове мысль. — Он не просто хочет убить меня. Он хочет, чтобы Вяземский убил меня, или же я, защищаясь, убил Вяземского. Хитро. Но предсказуемо».
  
Пальцы Вяземского-марионетки сомкнулись на рукояти тяжелой кавалерийской сабли. С лязгом, который резанул по нервам, он вырвал ее из ножен. Тело старого заводчика, неуклюжее, но полное скрытой мощи, развернулось ко мне.
— Убей его! — выкрикнул Голицын, указывая на меня. Его голос звенел от торжества.
Гайдуки Вяземского в ужасе отшатнулись, не понимая, что происходит. Их начальник, их покровитель, только что ставший марионеткой, с пустыми глазами и лицом, искаженным гримасой, которую он не контролировал, занес саблю для удара.
У меня не было времени. Атаковать Вяземского — значило исполнить план князя. Оставалось одно.
Бить по кукловоду.
Я проигнорировал свист тяжелого клинка, несущегося на меня. Шагнув в сторону, так что сабля со звоном ударила по полу, я выбросил руку вперед, целясь не в марионетку, а в того, кто дергал за нити. Короткий, злой, концентрированный удар чистой Силы сорвался с моих пальцев. Не молния, не кнут — именно сгусток воли, невидимый таран, направленный в его сознание.
Голицын вскрикнул — не от боли, а от неожиданности и шока, будто ему дали хлесткую пощечину по разуму. Его концентрация распалась, как разбитое стекло.
В тот же миг Вяземский замер с занесенной для нового удара саблей. Он моргнул, раз, другой. Пустота в его глазах сменилась сперва недоумением, а затем — яростью понимания. Он посмотрел на саблю в своей руке, потом на Голицына, и лицо его почернело от пережитого унижения.
— Взять его! — взревел он, и голос его был страшен. — Взять изменника!
Стражники, наконец очнувшись, бросились к князю. Но тот был уже готов. Один щелчок пальцами — и двое стражников, бежавших впереди, вдруг застыли, как вкопанные, а затем, развернувшись с тупым недоумением на лицах, выставили вперед свои ружья со штыками, преграждая дорогу остальным.
Пока в дверях кабинета шла нелепая свалка — стражники пытались обойти своих же товарищей-марионеток, которые, двигаясь с неуклюжей грацией сломанных игрушек, загораживали собой князя — Голицын, не теряя ни секунды, бросился к высокому венецианскому окну, выходившему в темный, заросший сад. С треском высадив раму плечом, он легко, как кошка, выпрыгнул в густые заросли вишни.
Когда стража, наконец, прорвалась и подбежала к разбитому окну, в саду было уже пусто. Лишь доносился удаляющийся треск ломаемых веток и чей-то далекий, испуганный вскрик.
Князь ушел. Вяземский стоял у разбитого окна, тяжело дыша, и смотрел в темный сад, куда только что ускользнул князь. Сабля все еще была в его руке. Он посмотрел на нее, и лицо его скривилось от отвращения. С лязгом он бросил клинок на пол.
— Мерзавец… — прохрипел он. — Каков мерзавец! Чтобы так… в душу лезть…
Он повернулся ко мне. Ярость в его глазах сменилась трезвым, холодным расчетом. Он только что на своей шкуре испытал, с чем мы имеем дело.
— Его нужно взять, Михаил, — сказал он твердо. — Любой ценой. Но как? Эта его способность… он же вертит людьми, как хочет! Пошлю за ним стражу — он их друг против друга натравит.
Он был прав. Против «марионеточника» такого уровня обычные солдаты были бесполезны. Они были для него не врагами, а оружием. Но, к счастью, князь не был сильным магом, и это давало нам шанс.
— У любой силы есть слабость, Степан Андреевич, — сказал я, подходя к нему. — Его дар требует абсолютной, ювелирной концентрации. Он должен, как паук, держать в напряжении каждую ниточку. Если эту концентрацию сбить… паутина рвется.
— И как же ее сбить? Молитвой?
— Молитва, конечно, не помешает, — усмехнулся я. — Но лучше всего — электричеством!
Подойдя к одному из стражников, все еще растерянно хлопавшему глазами, я взял у него из рук короткую, тяжелую дубинку с медным навершием. Это были те самые «электрические жезлы» производства фабрики Ерофеева, которые я видел у городской стражи. Какая ирония!
— Эти штуки у вас уже есть на вооружении, — сказал я, взвешивая дубинку в руке. — Вы просто не знали, как их правильно применять. Один короткий, но сильный разряд тока — и вся его тонкая ментальная конструкция летит к чертям. Он теряет контроль.
— Но он успеет перехватить того, кто подойдет к нему с этой дубинкой!
— Одного — успеет, — согласился я. — Двоих, тоже, но уже с трудом — сами видели. Но не троих, атакующих одновременно с разных сторон. Его разум, как и любой другой, не может сосредоточиться на трех целях сразу. Пока он будет пытаться остановить одного, двое других должны бить. Безжалостно. Не давая ему ни секунды на передышку.
И я изложил им азы тактики боя против «марионеточника», простые и очевидные для любого курсанта моей Академии. Для них же все это оказалось откровением.
Затем мы с Вяземским на скорую руку разработали план. По всему городу были разосланы патрули с четким приказом: князя Голицына брать живым, но при малейшем сопротивлении применять «жезлы».
Нашли его под утро. Он прятался в заброшенном каретном сарае на окраине города. Я присутствовал при захвате, держась чуть в стороне, как наблюдатель, но готовый прийти на помощь, если что-то пойдет не так.
Трое стражников ворвались в сарай. Голицын, загнанный в угол, попытался использовать свою силу. Я видел, как один из стражников замер на полушаге, его рука неестественно дернулась к пистолету на поясе. Но двое других, как их и учили, не колебались. Они бросились вперед, и два коротких, сухих треска вспороли утреннюю тишину.
Синие искры вспыхнули на шелковом халате князя. Его тело выгнулось дугой, глаза закатились. Он рухнул на грязную солому, дергаясь в конвульсиях. Контроль над первым стражником мгновенно пропал, и тот, моргнув, с ужасом уставился на пистолет в своей руке.
Дело было сделано.
Когда князя, связанного и все еще слабого после разряда, выводили из сарая, наши взгляды встретились. В его глазах больше не было аристократического высокомерия — лишь чистая, концентрированная, бессильная ненависть. Конечно, он сразу понял, кто именно был автором этого простого, но эффективного плана.
— Еще встретимся, мерзавец! — прошипел он, в бешенстве глядя на меня.
— Жду не дождусь, князь — с усмешкой произнес я.
Голицына, как простого разбойника, бросили в камеру в городском остроге, выставив у двери тройной караул. Солдатам строго приказали следить друг за другом: если князь сможет установить ментальный контроль над одним из них, двое других должны будут привести его в чувство. Вяземский, убедившись, что угроза нейтрализована, отправил срочную депешу в Пермь, губернатору. Судьба князя теперь решалась не здесь. Его ждал долгий путь в Петербург, в казематы Тайной канцелярии. А я… я мог наконец вернуться к своим делам.
Когда я вернулся в деревню, усталый, но довольный, оказалось — меня ждал сюрприз. Возле моего дома, напротив ворот, стояла незнакомая бричка, а у крыльца прохаживались двое.
Один был пожилой, сухой, как осенний лист, старик с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых дорог. Он был одет в добротный, но старомодный сюртук, а в его руках была толстая папка с чертежами. Рядом с ним, почтительно, но без подобострастия, держался молодой человек лет тридцати, крепко сбитый, с цепким, умным взглядом и руками, привыкшими не только к перу, но и к молоту.
  
Увидев меня, спешивающегося с Бурана, старший из них шагнул вперед и, сняв картуз, с достоинством поклонился.
— Михаил, надо полагать? — голос его был скрипучим, но твердым. — А мы к вам от Степана Андреевича. Инженеры мы!