"Фантастика 2025-65". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Словно почувствовав мой взгляд, Виктор открыл глаза.
— Доброе утро, — улыбнулась я.
— Доброе.
Он притянул меня в поцелуй, неторопливый и нежный. Наконец оторвавшись, потянулся, выгибаясь. Одеяло сползло до талии, и я едва удержалась, чтобы не погладить его по поджарому животу, словно кота по пузику. В следующий миг я перевела взгляд на его грудь, пытаясь сообразить, что не так.
  
Как я и предполагала, повязку муж сбросил еще до поездки в театр, устав от нее, и сейчас я могла любоваться синяком слева от грудины. Я невольно поежилась, и это не ускользнуло от мужа.
— Что случилось?
— Ничего. — Я осторожно коснулась кожи рядом с кровоподтеком. Что-то определенно было не так, но эмоции мешали мне мыслить здраво.
— Ты изменилась в лице.
Внимательный, зараза!
— Я подумала, что было бы, не подвернись та пуговица. И не будь твоей магии. Сломанным ребром ты бы не отделался.
— Твоей магии. — Виктор взял мою руку, лежавшую у него на груди, поднес к губам. — Но сейчас уже не о чем волноваться.
Я кивнула. Не о чем, если не думать о возможных осложнениях.
— Еще вчера я почти забыл про боль. А сегодня и вовсе прекрасно себя чувствую.
Будто желая подтвердить свои слова, Виктор резко сел.
Слишком резко для человека со сломанным ребром. Я вспомнила, как пару минут назад он потягивался, будто кот.
Вот оно, что «не так»! Да и вчера он был слишком резв… Не то чтобы я возражала, но, по моему опыту, переломы ребер болят минимум неделю, а чаще — две. И так сладко потягиваться они не позволят.
Муж как был, в чем мать родила, двинулся к окну, и на несколько мгновений все неувязки вылетели у меня из головы. Особенно когда он рывком раздвинул штору, и солнце облекло широкоплечий силуэт теплым сиянием. Но плечи мужа как-то нехорошо напряглись. Он дернул форточку и гаркнул в окно:
— Прокопий! Хорош лясы точить!
— Виноват, барин! — донеслось со двора. Следом раздалось шарканье метлы.
Когда муж обернулся, брови его сошлись на переносице. Но меня изумило вовсе не выражение его лица. Синяк, оставленный пуговицей и пулей, переливался зелено-желтым.
Тогда как обычно до того, как кровоподтек пожелтеет, проходит шесть-семь дней.
— Кто такой Прокопий и чем он тебя рассердил? — поинтересовалась я, чтобы не брякнуть этого вслух. Потом подумаю, что за ерунда происходит, хотя вряд ли до чего-то додумаюсь.
— Садовник и дворник. Как правило я не возражаю, когда слуги болтают с чужими, но не с подчиненными Стрельцова.
— Ты знаешь в лицо всех его подчиненных? — удивилась я. Неужели в городе так мало полиции?
— Не всех, но Гришина знаю.
— Того, который ездил ловить «домового»? — уточнила я.
Виктор кивнул. Подхватив покрывало, завернулся в него, будто в тогу.
— Пойду напишу ему, что об этом думаю. Зря ты вчера… — Он махнул рукой. — Извини, не стоит упрекать за то, чего нельзя изменить.
— Я по-прежнему считаю, что нужно сообщить о том выстреле.
— Настя, не начинай. — Он улыбнулся, словно хотел смягчить резкость своего тона. — Вчера я все сказал, и хватит об этом.
Виктор чмокнул меня в кончик носа.
— Я пришлю в будуар Алексея за своими вещами, так что подожди немного, прежде чем вставать. Дуню я к тебе тоже пришлю, если ее еще нет в коридоре. — Он снова широко улыбнулся. — Сегодня я бессовестно проспал. И вовсе не против проспать и завтра.
Я рассмеялась.
— Я тоже не против. Иди пиши свои письма, пока я не передумала выпускать тебя из спальни.
Он рассмеялся, исчезая за дверью.
Я задумчиво посмотрела ему вслед.
Неужели благословение действует не только на вещи, но и на людей? Тогда понятно, почему Петр выздоровел куда быстрее, чем должен бы. И Марья, получается, рвалась снять гипс не только потому, что он мешался, но и потому, что почувствовала себя достаточно хорошо. Если это так, то и за Феню волноваться не стоит. И можно не беспокоиться по поводу возможной застойной пневмонии у мужа.
Но если все действительно так, почему об этом никто не говорит? Почему нет медицинских курсов для женщин, обладающих этим даром? Почему медицина на таком ужасающем уровне?
Вопросы, вопросы… Я даже обрадовалась появлению Дуни, которая оторвала меня от бесплодных умствований.
Приведя себя в порядок, я прошла на «черную» половину. В девичьей оставалась одна только Феня. Когда я вошла, она подскочила с лавки.
— Барыня, сделайте милость, допустите меня к работе!
Я мысленно хмыкнула. Вчера, вслушиваясь от скуки в болтовню из соседних лож, я запомнила, что крестьян, к которым формально относились и городские слуги, здесь считают ленивыми и склонными к выпивке. Но у меня перед глазами были совсем другие примеры: Марья, Петр, который впрягся в работу, едва поднявшись на ноги, Дуняша, хлопотавшая по дому не покладая рук. Теперь вот Анфиса.
— Скучно мне, — продолжала девчонка. — Бока все отлежала, выспалась на полжизни вперед, вещи и свои, и других девок все заштопала, полотенца подрубила. Разрешите работать!
  
Глава 12
 
— А то со штопкой ты баклуши била, — покачала головой я. — Если ты боишься, что за лечение платить не будут, или что больничный… — Тьфу ты! — …пока выздоравливаешь, ничего не заплатят, я поговорю с Аглаей и с князем.
Фенька всплеснула руками.
— Да что вы, барыня! Аглая уже сказала, что барин велел за эти дни и за доктора ничего не вычитать. Он добрый, барин-то наш. Только я не потому. Это ж разве работа, так, руки занять, а внутри-то все равно тоскливо. Барыня, будьте добренькие, мне не больно совсем!
— Ну давай посмотрим, как у тебя не болит.
Для непосвященного человека белые пленки спавших пузырей, с виднеющейся кое-где влажной ярко-розовой кожицей, может, и выглядели бы жутко, однако я отчетливо видела, что заживление идет куда быстрее, чем должно бы. До полного восстановления, конечно, понадобится еще время, но девчонка, похоже, не слишком привирала, говоря, что ей не больно.
— А снова не обваришься? — уже чисто для приличия спросила я.
— Нет. — Феня хихикнула. Зашептала, косясь на дверь: — Аглая сказала Дарье, что за каждый окрик будет медяшку вычитать, да не просто так, а в долю той, на кого Дарья рот разинула. Так она такая вежливая стала, прямо не верится.
Я улыбнулась.
— Вот и хорошо. Если хочешь, можешь идти работать, но если вдруг почувствуешь, что тяжело, не упрямься.
— Как скажете, барыня!
Фенька выпорхнула в дверь. Я заглянула на кухню, где вовсю кипела работа, и решила, что утренний кофе сварю у себя, на спиртовке.
Правда, возиться с напитком самой Дуня мне не позволила.
— Настасья Павловна, не сердитесь, но барыня вы или как? Ваше дело — командовать. Ладно дома, людей нет, а дел невпроворот, но здесь-то что получается: вы будете у кофейника топтаться, а я — сложа руки сидеть?
Пришлось смириться с тем, что я барыня. Сев за рукодельный столик у окна, я перевернула журнал, который давеча пролистывал Виктор.
«Благопристойность сделалась смешною, дамы берут у мужчин уроки анатомии и плавания, — прочитала я. — Плавают при мужчинах в панталонах и жилете из самого тонкого полотна. Учась же анатомии, дамы произносят все технические слова, а мужчина показывает им вещи на статуе… Скромность не позволяет нам сказать большее».
Я отложила журнал, не зная, то ли смеяться, то ли плакать. Какова непристойность — учиться анатомии! Зато вопрос о медицинских курсах для дам с благословенным даром отпал сам собой.
Звать Виктора не пришлось: едва Дуня сняла с огня кофейник, в дверь будуара постучались.
— Признавайся, ты пришел на запах, — рассмеялась я. — Выпьешь со мной кофе?
  
— Не откажусь. Вообще-то я принес тебе обещанный каталог. — Он тряхнул пачкой бумаг. — Но об этом после кофе.
С четверть часа мы болтали о вчерашнем представлении, старательно обходя все, что касалось Стрельцова и Зайкова. Когда Дуня унесла грязную посуду, муж извлек из кармана халата бумаги.