И залпы башенных орудий...

Виктор поморщился: что у него сегодня за ассоциации? С самого утра так. Подлетали к Гаданде — ему привиделось, что горный хребет, покрытый лесом, будто хреном васаби намазан или той зеленой дрянью, какой их с Варей потчевали в японском ресторанчике — из водорослей ее состряпали, что ли? А океан был коричневым, как пепси. Он и вправду такой — от мути. В земных океанах планктон проживает, он все пылинки заглатывает, переваривает и отправляет на дно. Если бы не эта плавучая мелюзга, от всей той дряни, которую выносят в него реки, океан давно бы превратился в болото. В такое, как на Гаданде, — в здешней мутной водичке планктона не водилось, а реки были — ого-го какие! Широкие, как Нил или Амазонка. И хоть бы одна с прозрачной водой! Нет, все речные потоки или коричневые, как навозная жижа, или вовсе черные, или красные, или цвета кофе с молоком. Зато каньоны они нарезали — куда тому Колорадо! Самый большой — в десять километров глубины. Стоишь на дне, а стены почти сходятся вверху, небо снизу тонкой, изгибистой полоской кажется. Темно вокруг и холодно, но не тихо — река ревет, грохочет, камни ворочает, а эхо так и гуляет, донимает слух со всех сторон. Стереоэффект, будь он неладен.
  
Живность океанская только поверху жила, в верхних слоях, самых отстоявшихся. Хотя, кто ее знает, эту живность! Может, она и на глубине шарится. Правда, там такой ил… Сверху просто грязная вода, ниже она превращается в глинистый раствор. Автобатискаф спускали. Он погружался, погружался… Муть с плотностью кефира на глубине двести метров загустела до консистенции сметаны. А еще через сто метров аппарат застрял. Называется — приплыли.
Сощурившись, Виктор осмотрелся. В изумрудном небе Гаданды пылало ее солнце, окруженное тройным гало. Местные называли светило Садирой — такое имечко дали Эпсилон Эридана арабы. Аль-Садира. В принципе звучит…
Космодром был невелик — три серебристые посадочные полосы с удобной рубчатой поверхностью. Одну из них занимал линейный рейдер «Гладиус» и какой-то бот-планетарник, две другие были пусты. Все космодромные постройки сгрудились с восточной стороны — одинокая башенка диспетчерской, павильон космопорта, собранный из пластконструкций, грузовой терминал, заправочная станция под плоской темно-зеленой крышей.
В щелях между зданиями проглядывал поселок — белые купола и призмочки. К югу и к северу желтела и зеленела степь, а на западе отсвечивало море. Прибыв на Гаданду, Середа хотел было наведаться на бережок, но местное население ему отсоветовало — здешний пляж представлял собой топкую, блестящую на солнце полосу ила, плодородного и дюже вонючего, а добираться до берега надо было по широкой, почти километровой полосе засохшей грязи, растрескавшейся, как солончак. Иногда твердая корка проламывалась под ногами, и вы до пояса или по колено — как повезет — проваливались в густейший рассол… Середа подумал-подумал и решил, что искупается как-нибудь потом.
— И долго мне вас ждать? — проворчал Виктор, прикладывая ко лбу ладонь козырьком. Идут вроде…
Двери космопорта разъехались, и на солнце вышли Таппи и Мишка Копаныгин — этих тоже направили на рейдер.
— Чего стоим?! — возопил Таппи. — Кого ждем?
— Тебя, — буркнул Виктор. — Ты что, всю дорогу полз?
— Я летел! — пылко возразил Нупуру. — Я мчался, как… как… как не знаю кто!
— Как тортуга, — подсказал Копаныгин.
— Да! — согласился Таппи и спросил: — А это что за птица?
— Это черепаха.
— Ну ты и нахал! — с упреком в голосе воскликнул Таппи.
Достойно ответить Копаныгину не дали — «Гладиус» опоясался зелеными огнями, и над космодромом завыла сирена.
— Пошли скорее, — проворчал Виктор, — а то и я тут с вами останусь…
Все трое подхватили заплечные мешки и быстро потопали к трапу.
— Живенько, живенько! — загремел над космодромом громкоговоритель всеобщего оповещения.
— Да мы и так… — пропыхтел Таппи, топоча сапогами по блестящему трапу.
Роботы-заправщики уже поволокли пустые топливные накопители обратно на станцию. Аварийные киберы, облазив всю обшивку, тоже спустлись на моховище. Серый робот-матка, словно курица, собирал «под крыло» дюжину маленьких машин-анализаторов — объявили предстартовую готовность.
Козыряя встречным офицерам, Виктор прошагал половину радиального коридора, свернул на пандус и поднялся по нему в свой сектор. Расселили их по каютам-двухместкам, и тут Виктору выпала двойка пик — его соседом оказался Таппи Нупуру, очень живой носитель разума, очень активный и непоседливый, доминантой характера которого являлась бестолковость.
— Чур, верхняя — моя! — заорал Таппи, едва попав в каюту. Опустив верхнюю полку, он забросил на нее свой мешок и шлепнул ладонью по сенсору интеркома.
— Общий контроль систем! — послышался строгий голос командира.
— Все системы работают нормально.
— Навигационные системы линии А.
— Первый блок — норма, второй блок — норма, третий блок — норма.
— Линия Б…
Виктор заглянул в санитарный блок и ополоснул лицо. Вытер руки, взглянул в маленькое зеркальце над раковиной. Оттуда на него смотрело мужественное лицо — твердые черты, плотно сжатые губы. Вот только глаза подкачали. К этой морде да серо-стальные бы, с ледяным взглядом… А у него ни то ни се — карие и какие-то добрые. В общем, не мачо, а мякиш…
Вернувшись в каюту, он рухнул на диванчик. Фонатор продолжал бубнить:
— Заправка окончена. Модуль отстыкован.
— Предстартовый тест!
— Запущен… Норма.
— Энергонакопители.
— Норма.
— Сопряжение!
— Норма.
— Дублирование!
— Норма.
— Готовность два.
— Контроль!
— Норма.
— Дублирование контроля!
— Норма.
— Земля — борт!
— Готовность раз!
— Гравизащитные системы!
— Норма.
— Гравигенные!
— Норма!
— Кораблю — взлет!
— Есть! Готовность ноль! Старт!
— Подъем!
Виктор ничего не почувствовал — гравикомпенсаторы погасили перегрузку. Нупуру свесился со своей полки и дотянулся до клавиши внешнего обзора. На экране разостлалась желто-зеленая степь с редкими полосами карликового кустарника, тускло взблескивали солончаки.
— Активировать двигательные установки.
— Есть! Синхронизация включена, тест — норма.
— Двигатели на разгон! Ускорение тройное.
— Пуск!
Из космоса Гаданда напоминала шар, выточенный из зеленого мрамора с белыми прожилками — тонкие спирали циклонов пушились над Восточным океаном, затягивая побережье. Скоро там польет, каждый солончак, любая выемка заполнятся водою, превратятся в озера. Водоемы станут расти, начнут смыкаться между собою, пока вся степь не заблестит зеркалом наводнения. Птицы улетят — если этих голошеих тварей с перепончатыми крыльями можно так называть, — а редкие возвышенности превратятся в островки-общежития для краснух, ползунов и цапней. Они будут толпиться, как пингвины на льдине, но грызться не станут, и даже попыток не предпримут, дабы полакомиться друг другом — в половодье у них перемирие. Потом небо очистится, вода спадет, и мириады спор лишайников и мхов, коих несведущие в биологии зовут травой, зашевелятся, закопошатся в теплой грязи, дадут ростки. Молодая поросль жадно накинется на прошлогодний сухостой, уже здорово подгнивший, и отощавшие цапни завяжут с диетой, пойдут лакомиться нежными побегами и набирать вес…
— Слушайте все! — загремел интерком, обрывая размышления. — Объявляется боеготовность номер два! Всем офицерам, свободным от вахты, явиться в салон сектора «Ц»!
Виктор поднялся и оправил комбинезон.
— Сиди тут, понял? — сказал он Таппи.
Тот вскочил и вытаращил глаза от усердия.
— Яволь, майн фюрер!
  
— Схлопочешь когда-нибудь…
В каюту заглянул Копаныгин.
— Ты идешь? — спросил он.
— Нет, — проворчал Виктор, — я собрался поспать… Идем!
«Гладиус» делился на секторы, как торт — на куски клинышками. Каждый сектор слоился на девять или десять палуб — это были коржи и крем…