Принцип Талиона (СИ)

— Я не Амелия, — цежу презрительно и подношу зажигалку к простыне.
Она вспыхивает как факел, пламя мгновенно разгорается, переползает на пижаму и распространяется по кровати. Я инстинктивно отступаю.
Какую-то крохотную долю секунды он еще смотрит на меня, не реагируя на огонь, поступательно охватывающий все его тело и подбирающийся к лицу.
— Кристина… — говорит он тихо, зачем-то пытаясь улыбнуться.
И… и я начинаю визжать за миг до него. Наши крики сливаются воедино — его нечеловеческий вопль от нестерпимой боли и мой крик отчаяния.
Я визжу, но шок от того, что он произнес мое имя, на какое-то время меня парализует. Я стою, будто меня пригвоздили к полу, и немигающим взглядом таращусь на уже полыхающую кровать. В висках набатом стучит мысль о том, что ему известно мое имя. Виктор Вайнштейн, отказавшийся от меня с самого рождения и никогда не интересовавшийся мной, не только узнал во мне свою дочь, но и назвал меня по имени.
По имени, которое мне дал не он!
Оглушенная и ослепшая, я даже не замечаю, что огонь, вдоволь нарезвившись в постели Виктора, уже перекинулся на стены и спустился на ворсистый ковер. Пожирая его миллиметр за миллиметром, он стремительно подбирается к подошвам моих кроссовок, когда сквозь крики я слышу звон стекла. Оборачиваюсь на звук и вижу мечущегося в безумном припадке Виктора, который только что снес туалетный столик с огромным зеркалом. Я понимаю, что он ищет выход и, подбежав к двери, не задумываясь, распахиваю ее. И в тот же миг в спальню врывается поток свежего воздуха, принесший с собой и новую порцию кислорода… Пламя вспыхивает с новой силой, Виктор кричит еще пронзительнее, и от его голоса у меня в жилах леденеет кровь.
Ничего не соображая, задыхаясь от продуктов горения в воздухе, я бросаюсь к нему, но он, сбив меня с ног, в панике устремляется к выходу. Я тут же вскакиваю и бегу за ним к лестнице, не обращая внимания на то, что одна штанина джинсов опасно тлеет, а синтетические подошвы плавятся от резкого скачка температуры. Виктор впереди меня скулит и воет, как раненый зверь, и слепо тычется в стены, стремясь убежать от боли, тем самым делая себе только хуже — активные движения увеличивают приток кислорода и питают огонь.
Внезапно вспоминая скаутские уроки Джо, я сшибаю Виктора с ног и пытаюсь накрыть его ковровой дорожкой, но он катается по полу, сбрасывая ее с себя. Тогда я кидаюсь к окну, сдергиваю с него плотную портьеру и, накинув ее сверху, хлопаю по ней руками, выбивая воздух — только так можно потушить пламя. Резкий, невыносимый запах горелого мяса и паленой кожи душит меня и разъедает глаза, но я с остервенением продолжаю хлопать по темно-бордовой ткани, даже не замечая, что реву в голос. Огонь не сдается и кое-где успевает прожечь портьеру насквозь, но я закрываю дыры руками. Кожа на них сильно обгорела, но я не чувствую боли. Я ничего не чувствую и ничего не замечаю, пока вдруг не ощущаю чьи-то руки, оттаскивающие меня от истерзанного пламенем тела, и не слышу чей-то голос, зовущий меня по имени. Я бьюсь в истерике, отчаянно сопротивляюсь, кричу… и только тогда понимаю, что кричу только я. Стенания Виктора становятся все тише, пока не стихают совсем.
— Тише, Кристина, тише, — шепчет мне на ухо Райан, убаюкивая и успокаивая.
Не обращая внимания на боль, я прижимаюсь к нему спиной, но он внезапно отстраняется. Обожженная кожа на правой ладони вдруг чувствует прохладу, я опускаю взгляд и вижу, что Эттлин вкладывает мне в руку рукоять пистолета.
— Давай, Кристина, ты должна, — говорит он и помогает мне подняться.
— Он… — с трудом выдавливаю я из себя.
— Он без сознания, гореть он будет еще долго, — отводя взгляд, отвечает Райан и отпускает мою руку.
Я сглатываю и делаю шаг. Встаю над ним, направляю дуло пистолета ему в голову и взвожу курок.
— Прощай, отец, — шепчу одними губами и, закрыв глаза, нажимаю на спусковой крючок.
Все, что происходит дальше, я вижу, как в тумане. Райан отводит меня вниз и оставляет на диване. Мимо меня мельтешат Марк и Диллан, проносятся с канистрами Пол и Тайлер, Логан тащит что-то тяжелое. Я думаю об огне, бушующем в спальне, и вяло удивляюсь тому, что мне не слышно, как он уничтожает все на втором этаже, и только тогда вспоминаю, как, выбегая вслед за Виктором, машинально закрыла за собой дверь, что на время локализовало пожар.
 
Потом Райан хватает меня за руку, рывком поднимает с дивана и поспешно тащит к выходу. Я успеваю лишь увидеть факелы в руках Пола и Диллана, и оказываюсь на залитой неярким утренним солнцем улице. Эттлин перекидывает меня через забор, и мы идем к моей машине.
Краем глаза я замечаю какое-то движение, оборачиваюсь и вижу на другой стороне улицы в тонированном купе заплаканное лицо Викки. Она смотрит прямо на меня, и в ее взгляде, кроме осуждения, читаются только сочувствие и непередаваемая боль. Ни гнева, ни ненависти. Я заглядываю в себя и понимаю, что испытываю то же самое.
— Кристина, — слышу я обеспокоенный голос Райана, оборачиваюсь к нему с вымученной улыбкой на губах и, как подкошенная, валюсь на землю. — Кристина!..
Эпилог
— Тебе письмо. Из Далласа.
Райан входит в столовую нашего нового дома в Гамильтоне и кладет большой пластиковый конверт на длинный обеденный стол.
Сразу перестав нанизывать петельки дневных штор нежно оливкового цвета на крючки потолочной гардины, я разворачиваюсь и смотрю на него вопросительно. Но взгляд его бесстрастен. Он кивает мне на конверт и выходит, оставляя меня одну.
На некоторое время я застываю в нерешительности — меня гложет понятное любопытство, но с другой стороны, мне страшно открывать этот конверт. С некоторых пор я боюсь любых упоминаний о Далласе. Если натыкаюсь на репортаж в новостях, тут же переключаю канал телевизора. Я сторонюсь даже фильмов, действия в которых разворачивается в Далласе. Воспоминания о почти годе, проведенном там, навсегда останется в моем памяти как о худшем времени в моей жизни. Этот как дети, что боятся покойников и все, что с ними связано, а особенно кладбищ и призраков. Вот так и Даллас — он был моим личным кладбищем. Там покоилась вся моя семья. Моя мама Амелия. Мой родной брат. Мой отец…
Я понимаю реакцию Райана — та поездка в Даллас едва не разрушило нашу жизнь. После возращения мы ни разу не вспоминали о том, что там произошло. Мы ни разу не заговаривали ни об убийстве, ни о полицейском расследовании, которого было не избежать, ни о Викки и Роберте, знающих, кто убийца. Не сговариваясь, мы сделали эту тему запретной, наложили на нее табу. И сегодня первый раз, когда Райан нарушил этот обет молчания.
И все же я не справляюсь с этим безотчетным страхом и трусливо возвращаюсь к прерванной работе. Продолжаю надевать петлю за петлей, но с каждым следующим движением двигаюсь все медленнее, все неспешнее, все тише. Если первую штору я повесила за три минуты, то на эту у меня уходит едва ли не больше пятнадцати, и тем не менее, мне кажется, что я закончила слишком быстро. Так же неторопливо я привязываю декоративные ленты, отхожу, критически смотрю на них. Потом расплетаю и завязываю вновь. И так раз за разом. Но когда проходит еще пятнадцать минут, я понимаю, что веду себя глупо, оттягивая момент вскрытия конверта. Спрыгиваю с табурета и иду к столу. Опускаюсь на стул с высокой спинкой и расстегиваю молнию конверта.
Первой лежит официальная бумага с печатью и гербом штата Техас — Свидетельство о признании отцовства. Окаменевшая от испытанного шока, я невидящим взглядом шарю по листу. Читаю сухой текст, изобилующий юридическими терминами, и ничего не понимаю. Откладываю этот документ и хватаю следующий. Фирменный бланк частной адвокатской конторы. И опять специфическая терминология, сложные словесные конструкции, и пребывая в состоянии полной прострации, я не в силах разобрать ни слова. Эту бумагу я тоже отодвигаю и вытряхиваю из конверта сложенный вдвое тетрадный листок, исписанный красивым округлым почерком. Я разворачиваю его и начинаю читать.