Негодяй

– Простите меня, – сказал я, – но я не знаю Симаса Геогегана, никогда не встречался с его братом, и я не знаком с вашей сестрой, мне правда очень жаль.
Кэтлин отмела все мои возражения, резко взмахнув рукой.
– Может быть, все это действительно так, мистер Шэннен! Может быть, Ройзин действительно работала на американскую секретную службу и выдала Геогегана! Но тогда, возможно, и вы – агент американской секретной службы? Может быть, именно поэтому вы не хотите мне все сказать? – Она остановилась и с горящими от нетерпения глазами ждала ответа. – Ради бога, – продолжала она, – моей матери осталось жить не более года! Может быть, и того меньше! И она всего лишь хочет знать правду! Чтобы быть уверенной. Вы знаете, что значит скорбеть по потерянному ребенку? Но еще во сто крат больнее, когда не знаешь, умер он или жив. Мама до сих пор надеется, что Ройзин вернется домой, что она еще жива и где-то обитает. Ради бога, скажите, мистер Шэннен, клянусь, я не шпионка! Я просто хочу знать, и это все! Вам даже не нужно ничего мне говорить! Просто кивните – и все!
  
Газовая горелка шипела. Кэтлин смотрела на меня в упор. Я глубоко вздохнул.
– Я правда ничем не могу вам помочь.
– О, какой же вы мерзавец! – устало проговорила Кэтлин.
– Мне кажется, вам пора идти, – сказал я тихо. – Могу я подвезти вас?
– Чтоб вам гореть в адском огне!
Она схватила в охапку свое пальто и встала. Одно мгновение мне казалось, что она плюнет мне в лицо, но она повернулась и вышла из комнаты. Наружная дверь громко хлопнула, когда она выходила, и мгновение спустя я услышал стук ее каблуков на тротуаре.
О Господи! Я сидел на диване, откинув назад голову и закрыв глаза. Ройзин, Ройзин, Ройзин. Будь проклято все это. Я вспоминал ее улыбку, ее смех, ее нежность, но теперь она мертва, а я живу, и я негодяй. Я мог сказать Кэтлин правду, всю правду, но я слишком долго учился не говорить правды. Правда делает человека уязвимым. Правда предает вас. Ложь служит щитом, дымовой завесой, лабиринтом, в котором плутает любопытный. Я твердил себе, что Кэтлин Донован, возможно, орудие в руках британской секретной службы или даже ИРА. Может быть, Брендан Флинн заслал Кэтлин, чтобы она вытянула из меня признание, что я член ИРА, тем самым выдав себя как секретного агента, и тогда мне перестали бы доверять в деле о ливийском золоте. А если бы я выдал себя, Брендан ни за что бы не оставил меня в живых, тем более что я знаю о ракете «Стингер» в складском помещении в Майами. Пройдет немного времени, и группа захвата ИРА прибудет в Ньивпорт, а вскоре мой изрешеченный пулями труп будет плавать в реке Изер.
Все правильно, так нужно, убеждал я себя, ибо моя первая заповедь состоит в том, чтобы никогда никому не доверять, а вторая – никогда никому не говорить правду, молчание – золото. Это были отличные заповеди, даже если, следуя им, можно выгнать рыдающую девушку в сырую ветреную ночь, а затем опустошить бутылку виски, чтобы смыть воспоминания о выражении боли на лице Кэтлин и добавить тем самым еще один грех к списку своих смертных грехов.
О Боже милостивый, взмолился я, сотри эти воспоминания из моей памяти!
Весь ноябрь не было вестей из Туниса. Наступил декабрь, и на улицах Ньивпорта зажглись рождественские огни, еле пробивавшиеся сквозь пелену зимних дождей. Я жил скромно и умеренно и уже стал думать, что затея провалилась. А может быть, кубинцы нашли других покупателей или же Халил нашел другого шкипера. Когда Шафик впервые встретился со мной, дело со «Стингерами» представлялось чрезвычайно срочным и захватывающим, а теперь предприятие замедлило ход или вовсе остановилось. Может быть, эта операция заглохла уже в самом начале? Многие операции завершались именно так: начинали их с горячим энтузиазмом, а затем он постепенно угасал, столкнувшись с реальностью жизни. Но я не мог запросить Дублин – это нарушило бы правила конспирации. И поэтому я продолжал терпеливо ждать и лишь надеялся, что не напрасно прикрыл свою фирму.
Кэтрин Донован больше не пыталась встретиться со мной. Иногда по ночам, лежа в пустой и холодной квартире, я жалел, что не сказал ей всей правды, но старался утешить себя, что Кэтлин нужно было выпытать у меня какие-то секретные сведения. Может быть, говорил я себе, ее подослали англичане, а может быть, она вообще не сестра Ройзин, а просто очень похожа на нее. Англичане сплошь и рядом применяли жестокие, подлые приемы. Многие люди ИРА попросту исчезали из своих домов по обе стороны ирландской границы, не оставив никаких следов. Вспомнить Симаса Геогегана – это ловкий ход. Есть ли у Симаса брат? Он никогда о нем не упоминал, но если он существует, то неужели он стал бы рассказывать о моем участии в ИРА? Я твердил себе, что версия Кэтлин Донован очень сомнительная, но вспоминались ее страдальческие глаза, и моя уверенность начинала колебаться. Девушка казалась невинной и искренней. И вновь я старался внушить себе, что в этом мире притворства и лицемерия любая фальшь выглядит правдоподобно.
Зимние ночи становились все длиннее, а никаких известий ни из Туниса, ни из Дублина не было. Если Майкл Эрли внес аванс за «Стингеры», то, наверное, плакали их денежки, похоже, это дело прогорело, если, разумеется, ливийцы не нашли иного способа доставить золото в США. Это казалось самым вероятным – здравый смысл участников операции подсказал, что нелепо доверять судьбу пяти миллионов долларов маленькому судну в открытом море.
Я прикинул свою скудную наличность. Немного денег, скопленных проверкой судов, истощились за время ожидания и бездеятельности, и с приближением Рождества я начал подумывать о продаже «Мятежной леди». Я купил ее за бесценок, и, если бы мне удалось переправить ее из Ирландии на более широкий рынок материковой Европы, я смог бы провернуть выгодную сделку даже в это кризисное время.
И вдруг, как раз накануне Рождества, посреди холодной ночи, меня разбудило постукивание факса. Не одеваясь, я прошел в гостиную, включил свет и прочитал текст. Меня просили осмотреть крейсерскую яхту, стоящую в настоящее время в Марселе. Я должен был выслать смету своих дорожных расходов и заявление об обычно взимаемой мною оплате на имя месье Жана Пиге. Имя служило зашифрованным кодом, и это означало, что «Корсар» готов к отплытию и что золотой рейс наконец может состояться.
У меня сильно забилось сердце. Наверное, в крови здорово подскочил адреналин. Соблазнительная перспектива опасностей, предвкушение риска. Настало время сниматься с якоря.
Этой ночью я больше не спал. Собрал в свою моряцкую сумку немногочисленные пожитки, которые намеревался захватить в новую жизнь, а затем стал дожидаться зимнего рассвета. В девять часов я отправился в гавань и из кафе позвонил по автомату в Барселону, а затем в Брюссель. Итак, мосты сожжены. Я закинул свою сумку в багажник и, как предсказывал Теодор, навсегда покинул Бельгию.
Шафик снова ждал меня в аэропорту Скан-Монастир. Он был возбужден, прыгал и вытягивал шею, пытаясь углядеть меня поверх голов прибывших пассажиров.
– А ты уж думал, мы позабыли о тебе? – подмигнул он.
– Я решил, что вы нашли кого-то другого на эту работу, – сказал я.
– Ах, Пол, Пол, – поддразнил он меня. – Просто потребовалось много времени, чтобы собрать золото, вот и все. Это весь твой багаж?
– Мне больше ничего не требуется.
– С одной маленькой сумкой собираешься объехать весь мир? – рассмеялся Шафик, и мы вышли из здания аэропорта.
Был яркий день, дул северный ветер, высоко в небе стремительно бежали облака, и настроение у Шафика было под стать погоде – переменчивое и нервозное. Ему, конечно, полегчало теперь, операция наконец началась, но вместе с тем возросли и его опасения – вдруг что-нибудь пойдет не так.
  
– Ну, как тебе показался Халил?
– Опасный человек, – сказал я, осторожно выбирая слова.
– Опасный человек! Ничего себе – опасный! – Шафик бросил мою сумку и желтую куртку в багажник своей взятой напрокат машины. – Разве достаточно сказать, что тигр опасен? Или что ястреб – хищник? Ну-ну, опасный! – Он долго потешался над неудачным, по его мнению, эпитетом, которым я воспользовался, а затем взялся за руль, и мы включились в поток двигавшихся машин. – Это великий человек, – торжественно заявил Шафик. – В один прекрасный день его именем будет назван город в Палестине, это будет большой город! Город, построенный на костях евреев.