Жизнь Анны: Рабыня (ЛП)

«Жалко будет портить такую грудь, — прошептал он, и в его голосе звучала извращённая нежность. — Но порежу, если не будешь сотрудничать».
Я кивнула, слёзы выступили на глазах. Сотрудничать. Всегда сотрудничать.
Его рот сомкнулся на соске, зубы впились в нежную кожу. «Нет, пожалуйста, нет!» — я зарыдала, но это лишь подстегнуло его. Он щипал, кусал, мяв плоть, как тесто, переходя от одной груди к другой, а я плакала и умоляла, мольбы разбивались о каменную стену его удовольствия. Он сел мне на бёдра, смеясь над моими слезами, над тем, как я бьюсь в его тисках.
  
Лезвие разрезало пояс для чулок, тонкие трусики. Он швырнул клочья ткани на пол. Его колени впились в мои икры. Пальцы грубо раздвинули меня.
В дверном проёме появился Джим. «А, Макс. Смотри-ка, какая киска», — он присвистнул.
Макс просунул внутрь меня пальцы, глубоко, без подготовки. Я застонала от резкого, неприятного вторжения. «Чёрт. И тугая ещё».
«Красотка», — Джим сжал свободный сосок, и я вскрикнула снова.
Они работали в тандеме, как хорошо отлаженный механизм пытки. Джим прижал мои руки к матрасу коленями, его пальцы вытягивали и перекручивали соски. Макс продолжал двигать пальцами внутри, находил точки, которые Джек когда-то тренировал откликаться на любое прикосновение. Мое тело, преданное и выдрессированное, начало отзываться. Глубоко внутри, против моей воли, затеплился знакомый, постыдный жар.
Я застонала, ненавидя себя, ненавидя эту плоть, которая предавала меня снова и снова.
«Чёрт, она уже на подходе», — с усмешкой заметил Макс, глядя на моё лицо. «Тебе нравится, когда грубо? Нравится, когда в тебя впиваются пальцы? Да ты, наверное, и правда из тех шлюх».
Я трясла головой, но стоны вырывались сами. Он добавил палец, движение стало резче. И я переступила черту. Тело выгнулось в немом крике, волна оргазма накатила, грязная, нежеланная, выжимающая последние силы. Их смех, грубый и торжествующий, достиг меня уже издалека, сквозь пелену стыда и отчаяния.
«Маленькая шлюха, — констатировал Джим, глядя на моё залитое слезами лицо. — Любит, когда её трахают незнакомцы. С ней будет весело».
Я перестала сопротивляться. Сопротивление было тщетно, а иногда — опасно. Они продолжили играть с моим телом, как с куском мяса. Джим дёргал за соски так, что я отрывалась от кровати, рыдая от боли, которая уже не отделялась от полного опустошения.
Макс расстегнул штаны. «Чёрт, хочу засунуть свой член в эту сучку».
Он схватил меня за лодыжки, безжалостно прижал колени к груди, обнажая и без того уязвимое место. Джим раздвинул мои ноги ещё шире.
«Пожалуйста, нет», — выдохнула я, но это был уже автоматический, пустой звук.
«А почему нет? Тебе же нравится». Макс вонзился в меня одним резким, разрывающим движением.
Боль, острая и глубокая, вырвала крик. Он засмеялся и начал двигаться, его бёдра с глухими ударами бились о мои. Его пальцы впились в бёдра так, что я знала — синяки будут держаться неделями.
Я закрыла глаза, отключившись, пытаясь уйти внутрь себя. Но тело, предательское тело, снова начало отвечать на ритмичное, безжалостное трение. Ещё один оргазм, ещё более унизительный, накатил, когда он с рыком излился в меня.
Он тяжело дышал, всё ещё находясь внутри. «Чёрт… Хороша, малышка. Мог бы оставить себе. В Поместье тебя не хватятся. Девушек у них полно».
Он вышел, отпустил мои ноги. Они упали на матрас как плети. Всё тело ныло, гудело от боли и опустошения.
«Попробуй, Джим. Тугая, чёрт побери».
Джим перевернул меня на живот лицом в пропахший чужим потом матрас. Его палец, грубый и нетерпеливый, нащупал задний проход. «Может, её в попку?»
Он попытался просунуть палец. Я невольно сжалась, и он рассмеялся. «Круто было бы… Но у меня давно не было такой горячей киски».
Он приподнял мои бёдра, встал на колени сзади. Я вцепилась пальцами в ткань, готовясь к новому вторжению. Он вошёл спереди, и это было лишь продолжение боли, теперь смешанной с отвратительной привычкой. Потом остановился, вышел. И прежде чем я успела понять, новая, разрывающая агония пронзила меня сзади. Я закричала, уткнувшись лицом в матрас, но крик был приглушён тканью.
Он двигался, и казалось, этому не будет конца. Каждый толчок отдавался в висках, в сведённых мышцах, в разрывающейся на части душе. Слёзы текли ручьями, впитываясь в грязную ткань. Наконец, после нескольких особенно сильных, выворачивающих толчков, он кончил с хриплым стоном.
Он вышел. Я рухнула на кровать, бесформенная, разбитая. Их голоса, что-то говорившие друг другу, смех — всё это удалялось, растворяясь в гуле в ушах. Я лежала, уткнувшись лицом в вонючее полотно, и тихо, бесконтрольно рыдала, чувствуя, как боль и стыд просачиваются в каждую пору, становясь частью меня, как и всё остальное.
***
Сознание вспыхнуло, как разорвавшаяся лампочка. Я резко открыла глаза. Темнота. Потолок с трещинами. Запах пота, спермы и старой пыли.
 Где я? 
Память обрушилась тяжёлым, грязным саваном. Каждый синяк, каждая боль заныли, подтверждая реальность. Я смахнула слёзы — движение было резким, злым по отношению к самой себе. Как я могла позволить себе стать такой мягкой? Всего несколько дней относительной безопасности, несколько взглядов, в которых читалось что-то, похожее на уважение — и я уже начала забывать. Забывать, что мир — это место, где тебя могут сломать в грязной комнате над захудалым торговым центром.
Так было всегда. И в доме Джека. Меня тошнило от этого тогда, но это было привычно. Теперь же… теперь было иначе. Потому что я встретила Курта. Его смех, его руки, которые могли быть нежными. Потому что был Вильгельм, чьи объятия казались убежищем. Потому что Девин смотрел на меня почти как на человека и обещал иной порядок вещей.
Но порядок не изменился. Он лишь надел другую маску. А под ней — всё та же гниющая плоть.
Я прислушалась. Тишина. Густая, звенящая, нарушаемая лишь собственным предательски громким стуком сердца. Я медленно, преодолевая боль в каждом мускуле, повернулась. Комната была пуста. Солнечный луч, косой и полный пыли, пробивался сквозь грязное окно. Он сместился уже далеко. Прошло несколько часов.
Я села, и тело ответило протестующей болью. Платье висело лохмотьями. Я попыталась застегнуть то, что ещё можно было застегнуть, — жалкая попытка прикрыть не столько тело, сколько остатки стыда.
Туфли всё ещё были на ногах. Я сняла их — тихо, бережно, как сапёр обезвреживающую мину. Босиком по холодному, липкому полу я стала призраком, крадущимся к выходу.
На нижнем этапе, в полутьме гостиной, лежали две фигуры. Макс и Джим. Они храпели, разметавшись на диване, бутылки и пепельница между ними — алтарь их убогого торжества. Воздух вонял перегаром и забвением.
Я замерла, не сводя с них глаз. Сердце колотилось так, что, казалось, они услышат его эхо.
 Что ты делаешь, Анна? Они проснутся. И на этот раз они не просто изобьют. Они сломают тебя насовсем. 
Но другой голос, тонкий, как лезвие, прорезал панику: А может, и нет. Может, в этот раз всё будет по-другому.
Моя сумочка. Она лежала на полу, у дивана, как брошенный трофей. Я поползла к ней, каждый мускул напряжён до предела. Пальцы нащупали холодную кожу. Я подняла её, не дыша.
Дверь. Она не была заперта — такая самоуверенная халатность хищников, уверенных, что их добыча уже не способна бежать. Я потянула ручку. Скрип, оглушительный в тишине, заставил меня зажмуриться.
Спящие фигуры не дрогнули.
Я проскользнула в щель, на улицу, и воздух ударил в лицо — холодный, свободный, невероятный. Сделав два шага от порога, я сорвалась в бег.
  
Ноги несли меня вдоль задней стены торгового центра, по асфальту, усеянному битым стеклом. Я не чувствовала боли. Адреналин был чище любого наркотика. За угол. Вот машина — чёрный, немой свидетель моего утра.
Ключи. Я сжала их так, что металл впился в ладонь. Дверь открылась. Я ввалилась на сиденье, захлопнула дверь уже на ходу, рывком включила заднюю передачу. Шины взвыли на асфальте.