Саломея
«Свидание…» — подумал Ван Геделе и на всякий случай заступил за колонну.
Он не хотел никого спугнуть и к тому же любил подобные таинственные истории.
Доктор незаметно высунул нос из-за колонны, вгляделся в темноту и прислушался.
Фигуры были, как выражался Климт, невесомые — бело-золотой, в мехах, обер-гофмаршал и чёрный тончайший Цандер Плаксин. Не Волли, именно Цандер — почему-то Ван Геделе был в этом уверен.
Лёвенвольд не шептал, так тихо он говорил почти всегда:
— Не терзайся, Цандер, мы с тобою сделаем так, что никто не умрёт. Знаешь, как в древнегреческих пьесах — на сцену в безвыходной ситуации свешивался на верёвках бог из машины? Нет? Не понимаешь?
— Нет… — ещё тише прошелестел Цандер.
— Вот три письма, для германского короля, для польского круля и для старого герцога Армана. Я верю в тебя, мой Плацци. История доказала, что ты один можешь всё. Ну же! Париж, балы, гризетки — разве не все об этом мечтают? С моей рекомендацией вас с братом примет на службу граф Арно. Я сам напишу, когда вы сможете возвратиться. Вернее, если вы сможете возвратиться.
— А кто же доставит ответ? — шёпотом вопросил Цандер Плаксин.
— Обычная дипломатическая почта. Ей, в отличие от тебя, никто не станет чинить препятствий. Три дня — и письма будут в Петербурге. И его не посмеют казнить, твоего господина, если поднимется такая буря — вступятся поляки, берлинец и старый герцог Бирон… Герцогиня дала вам с братом на дорогу?
— Герцогиня лежит в горячке, покои её разграблены…
— Я понял тебя. Возьми, — гофмаршал вложил в руки Цандера кисет с деньгами, затем, поразмыслив, снял со своих пальцев несколько перстней и надел их на его руку, поверх перчатки, с комментарием, — этот с розовым камнем — он ещё и оружие.
— Ваше сиятельство!
Плаццен склонился, прильнул к его руке, и Лёвенвольд погладил его затылок.
— Беги. Я не верю в бога, но пусть он поможет тебе — кто бы там ни был.
Они вышли за дверь, и, наверное, каждый проследовал своим путём — Цандер побежал навстречу приключениям и гризеткам, Лёвенвольд — отправился продолжать свой бесконечный, с оперой и фейерверками, праздник.
Доктор Ван Геделе выбрался из-за колонны и тоже пошёл своей дорогой — домой, к жене и дочери.
Аксёль и Прокопов из окошка караулки наблюдали, как отбывает герцогская карета — карете предстояла ещё погрузка на специально укрепленный по такому случаю паром. Сам Андрей Иванович Ушаков лично спустился отдать распоряжения о содержании в пути знаменитого узника.
— А такая любовь была!.. — проговорил с осуждением Аксёль. — Столько лет они вместе были, вот так, — показал он два прижатых друг к другу пальца, — и теперь расстаются…
— Жаль, наверное, папе-то, — лукаво прибавил Прокопов, — что из крепости человек живым уходит. Из его цепких когтей.
— Гурьянова жаль, — жестоко усмехнулся Аксёль, — так и не отведал наш художник настоящей квалифицированной казни. Топор перламутровый неопробован остался.
Несмотря на рассыпанное на допросах обвинение, приговор герцогу был ожидаем — смертная казнь через четвертование. Аксёлю было весьма интересно, как же Гурьянов с подобным справится.
Но герцогу не довелось даже постоять на эшафоте — прилетели три гневных письма, от польского короля, от германского короля и от Армана Бирона де Гонто, старейшего из маршалов Франции. Маршал негодовал — чем его бедная кровиночка заслужил столь жестокий и скоропалительный приговор при бездарно выстроенном обвинении, а оба короля дружно вступались за благородного своего вассала (регент имел польское подданство и земли в германском Вартенберге). Из почтения к европейской общественности смертная казнь заменена была осужденному пожизненной ссылкой.
Жалел Аксёль, что не увидит, как опозорится на казни его вечный соперник Гурьянов. Но более всех жалел о помиловании папа нуар — он ведь любил не только мучить, но и убивать.
Андрей Иванович всё стоял у кареты, всё обучал охранников, что им такое сделать, чтобы осуждённый по дороге не сбежал.
— Как думаешь, поедем мы теперь домой? — спросил Прокопов. — Кончилась охота? Я уже наездился сюда — по самые не хочу.
— Как жена-то твоя, переживает?
— За меня или за герцога? — усмехнулся Прокопов. — Да рада она, что этой курве досталось на орехи. Смотри-ка, ведь герцог казнил министра, а фельдмаршал герцога — пожалел, выходит, он не таков уж и злодей, этот фельдмаршал.
— Опять ты, Вася, всё проспал — фельдмаршал в отставке, и об отставке объявлял ему красавец Лёвенвольд. Со смиренным видом и с большим удовольствием.
— Не поедем мы домой… — догадался Прокопов. — Разве что на выходные отпустят. А кто же главный теперь?
— Сама правительница, Аннушка Леопольдовна, — предположил Аксёль. — Ну, и господин Остерман, и красавец Лёвенвольд за его спиной.
Карета наконец уехала на паром, папа со свитой зашагали к крепости.
— Пойдем, друг Прокопов, по кабинетам, пока нас отсюда не шуганули, — сказал Аксёль, отступая от окошка подалее от начальственного внимания.
22. Квинни
Бык, более без золотых рогов, отбыл в Сибирь в бессрочную ссылку.
Инквизитор Андрей Иванович Ушаков, верный очередной правительнице (а на самом-то деле верный единственному правильному — действующей власти), продолжил допрашивать Лисавет в нежной и вкрадчивой своей манере и готовил экстракт о благонадежности цесаревны. Или, наоборот, нет.
И верная рыба-лоцман, доктор Лесток, однажды принес и поставил перед патронессой два портрета. На одном из них она была в короне и в мантии, и, кажется, даже хлипкий трончик был под нею пририсован. А на второй — в клобуке, в келье и с прялкой.
Мол, выбирай, хозяйка, как пожелаешь дальше.
Коляска у графа Остермана была изящнейшая, вся из выгибов и высоких окружностей, но все равно, видать, тяжела. Рене Лёвенвольд лично выкатил коляску с хозяином из приемной правительницы с явным усилием. Два здоровенных гайдука-лакея плелись, ненужные, следом за ними на приличном расстоянии, дабы не мешать господам шептаться. Ренешка склонялся через спинку и о чем-то кукловоду взволнованно говорил, во все его бесчисленные шарфы и пледы, и Остерман отвечал марионетке. Тихо, уверенно, спокойно. Ренешка мелового был цвета — то ли от страха, то ли от волнения, то ли от белил, и тонкие ручки дрожали на поручнях коляски. А невозмутимый хозяин улыбался и успокаивал бедняжку, мол, не суетись.
— Волкан и Венера, — послышалось за спиной у Лисавет.
И тут же рассыпался в ответ нежнейший мелкий горошек:
— Но-но-но, пупхен и пуппенмейстер…
Арайя и Даль Ольо, две переплетенные гадюки, наблюдали за унижением блистательного патрона — с радостью и одновременно с состраданием.
— О, ваше высочество! Правда ведь, невозможно догадаться? Одна из этих персон совсем здорова, другая, напротив, смертельно больна, но кажется, что все наоборот…
— О, больной осел катит в коляске здорового, — шелестящий итальянский шепот.
Все равно никто их здесь не понимает, и шпион за портьерой останется с носом.
— Гофмаршал болен? — переспросила Лисавет на трудном для нее итальянском.
— О, умирает, говорят, даже отравлен ядом…
— Но, собственным ядом! Он с таким трудом поднялся с постели и приехал, как былинка на ветру, в аудиенц-залу, и здесь ему говорят: но, граф, что за нелепая суета, вы безумны, вы бредите…
— Отчего же?
— Тайна.
Взгляд друг на друга, шепот гадюк.
Но Лисавет уже знала, какую тайну принес с собою гофмаршал. Эта тайна была — она сама.
Коляска свернула в коридор, в другой рукав дворцовой реки. Гофмаршал со страхом и горем, Остерман со своим спокойствием — остались навсегда — в другом рукаве. В другом рукаве, как ненужная более шулеру колода.
— О, ваше высочество, наш патрон не пропадет при любой перемене участи, — все еще шептал завистливый Даль Ольо. — Он ведь фреттхен, а фретке все равно, у кого глядеть из-за пазухи. Императрица, регент, правительница…