Саломея

«Герой может лишь взывать к высшим силам и молить их — и я это ненавижу, — думал Аксёль, бегом преодолевая крепостные лесенки и повороты. — Только бы не пришёл ещё Хрущов!»
У секретарских дверей топталась команда со своею жертвочкой, полицейские раскуривали трубки.
— Не велено… — начал было старший из них, но Аксёль уже шагнул в кабинет.
Фон Мекк-Гензель в носатой маске сидел за столом, под портретом папа нуар, и полировал ногти. Перчатки и шляпа покоились на столе и поражали изысканностью.
  
— Что принесло тебя, Алексис? — спросил фон Мекк лениво и добродушно. — В обход приличий и субординации?
— Вот, прочтите, — Аксёль согнулся в поклоне и протянул ему злосчастный донос. — У нас камеристка вашей супруги.
— Госпожи фон Мекк? — рассмеялся нарядный пират.
«Болван!» — подумал Аксёль.
Фон Мекк отложил пилочку и начал читать. Под чёрной маской проступила маска ещё одна — злобная и испуганная.
— Остерман. Эта дура — его подарок!
Фон Мекк отбросил донос, вскочил с места и принялся бегать по комнате. Аксёль лишь успевал поворачивать голову.
«Остерман — вице-канцлер, Бирон — канцлер де-факто, — сообразил он, — и один другому подложил шпионку. Подвинул на доске пешечку — чтобы отдать её потом на съедение».
— Она уже призналась? — фон Мекк остановился, озарённый внезапной мыслью.
— Я вернусь — и она признается, — отвечал Аксёль. — Она как желе, трясётся, всё подпишет.
Фон Мекк положил ладонь на пистолет у себя на поясе.
— Нет, ваше сиятельство, — остановил его Аксёль, — вы не можете пойти и убить её, её арест уже запротоколирован.
— Но ты же — можешь? — фон Мекк нервно рвал манжеты, отщипывая от них вплетённое в кружева золото.
«Только бы не вошёл Хрущов», — подумал Аксёль и бухнулся на колени.
Фон Мекк перестал бегать и уставился на него удивлённо — его чёрные глаза раскрылись шире, чем были прорези в маске.
— Пощадите, — жалобно проговорил Аксёль, — девка эта, Катерина, невеста друга моего. У них и свадьба назначена. Пощадите её жизнь, ваша светлость! Не губите…
Фон Мекк вернулся за стол, взял в руки донос — манжеты его висели, как тряпки.
— Ты же это читал? — удивлённо спросил он Аксёля, и донос затрясся вместе с его пальцами.
Аксёль попрощался мысленно со штанами, сделал на коленях несколько ползучих шагов к фон Мекку и часто закивал.
— И твой приятель возьмёт её — после всего, что у неё было?
— Они любят друг друга, — заверил Аксёль. — Да и что там было-то, враньё одно.
— Да всё было, — криво усмехнулся фон Мекк, — Остерман, зараза, когда дарил её, наврал, что у японок там всё поперек. А дураку много ли надо? Не поперёк оно там, конечно, всё как у всех…
Аксёль не стерпел и, как был на коленях, заржал. Фон Мекк посмотрел на него и тоже улыбнулся — не волчьей своей обычной, а вполне человеческой приятной улыбкой.
— Пусть живёт, стервятина японская. Дай мне перо и бумагу.
В этот момент и вошел в кабинет Хрущов и, пораженный зрелищем, застыл на пороге.
— Что за мизансцена, Пушнин?
— Алексис делал мне предложение, — хохотнул фон Мекк, — от которого я не смог отказаться. Где у тебя перо и бумага, Николас?
Аксёль встал с колен, отряхнулся и поймал ледяной, ненавидящий взгляд Хрущова. Асессор почтительно подал фон Мекку чернила и бумагу. Тот быстро что-то черкнул на листе.
— У меня записка для тебя, Николас. От его светлости господина фон Бирона, — фон Мекк свернул записку и запечатал её своим перстнем. — Через час такой же приказ получишь от начальника своего Андрея Ивановича.
Хрущов с почтением принял записку, мазнув Аксёля ледяным взглядом. Разломил мягкую ещё печать, прочёл, удивлённо поднял брови. Фон Мекк натянул на руки кофейного цвета перчатки. На манжеты его было жалко смотреть.
— Ступай, Пушнин, — брезгливо проговорил асессор, — девку пока не пытай, я по ней передам тебе меморию. И помощника своего пришли к нам, Тороватого.
— Так он суставы с мясом рвёт, — удивился Аксёль.
— А грамотный кат у нас уже был, да только много забрал на себя, — медовым голосом отвечал Хрущов. — Ступай, Пушнин, не задерживайся.
— Дозвольте, донос захвачу.
Аксёль схватил со стола донос и был таков.
— Видишь, принёс в целости, — отдал Аксёль донос уже отчаявшемуся было Кошкину.
— Долго же ты ходил, — отвечал недовольно Кошкин. — Баба вон сомлела, лежит.
В углу на лавке печальный солдат брызгал водою на бесчувственную Катерину Андреевну и вяло шлёпал ее по щекам.
— Начальство я в коридоре повстречал, — со значением проговорил Аксёль, — вот и припоздал маленечко. Девку лупить пока не велено, через час будет по ней мемория.
— А нам что делать? — удивился Кошкин.
— Хочешь, в карты сыграем? — предложил Аксёль.
— А девку куда?
— Пусть посидит, посмотрит на нас, — зло бросил Аксёль. — Подумает, перед кем можно рогатку свою раздвигать, а перед кем и не стоит. А ты, служивый, не хочешь ли в карты сыграть?
Солдат усадил кое-как на стул приоткрывшую глаза Катерину и коршуном устремился к столу.
— А во что играем, хлопцы? И какие ставочки?
Через час заглянул довольный, как змей, помощник экзекутора Тороватый.
— У меня мемория для вас, по шпионке цесарской. О, вы играете!
— И ты садись, — пригласил Кошкин.
— Боюсь, фортуна мне сегодня уже улыбнулась… — Тороватый взглянул на Аксёля и угрызся совестью. — Прости, Аксёль, что подсидел тебя. Прежде фон Мекк только твой был…
— Да я не в обиде, — Аксёль взял меморию, раскрыл её и прочёл, — что ж, милость светлейшая герцогская безгранична, милосердие безмерно, и каждому по делам его. Подержи, Тороватый, клиентку. Я дело сделаю, и мы сядем, доиграем.
Когда сменился караул, история уже завершилась.
Милосердная высокая особа покинула крепость в закрытых чёрных санях, увозя в кофейного цвета когтях расписку на очередные отнятые авуары. Хрущов в своем кабинете шипел, как змея — от того, что дела почему-то стали делаться через его голову.
Аксёль с горькой своей добычей спустился в караулку. Освобожденную девку по личному приказу папа нуар отдали Аксёлю в руки. Правда, девка та была теперь без языка и, кажется, не очень годилась уже Прокопову в невесты. Аксёль усадил её на лавку, закутав в тулуп. Гвардейцы молча таращились на кровавые повязки, но ни слова не говорили. Как-никак — это ведь крепость, не кот начхал. Счастливый жених ещё спал, на лавке, под шинелью, подтянув к животу ноги.
— А доктор где? — спросил Аксёль.
— Домой ушёл, — подсказал Мирошечка. — На крыльце, повозку дожидаэ.
Доктор Ван Геделе собрался домой, ждал на крыльце, когда кучер Збышка кликнет его садиться в возок. Тюремный Леталь, вынужденный бездельник. Он сидел на корточках, в дорожном волчьем плаще, взятом на смену украденной шубе, и гладил тюремную толстую кошку. Аксёль присел на корточки рядом, рассказал о нечаянном своём утреннем анабазисе и спросил совета.
Стоит ли жениху знать обо всём, например, о постыдном герцогском любопытстве? Ведь донос изъял из дела и забрал с собою один милосердный господин, не иначе, для того, чтобы отхлестать сей кляузой по морде доносчика-лакея (или поручить эту сладостную месть изящному Волли Плаксину). Лентяй Кошкин доноса так и не прочёл. Другие участники событий не снизойдут никогда до объяснений с каким-то Прокоповым.
— Не говори ему, — ответил Ван Геделе, — не причиняй бессмысленных страданий. Я могу прихватить пациентку с собой, довезу её до дома, поменяю повязки. Оценю, какой ты ампутатор.
— Спасибо, коллега, — горько усмехнулся Аксёль.
Он вернулся в караулку, растолкал Прокопова и вручил полумёртвую, бесчувственную Катерину Андреевну в руки едва проснувшемуся, похмельному жениху.
  
Доктор Ван Геделе в своей карете отвёз Катерину Андреевну в дом Прокопова, переменил ей повязки, а прежде заставил выпить лауданум, опийную настойку. Аксёль прибежал пешком, так скоро, как будто гнался следом за каретой. Он влетел в прокоповский дом, красный, запыхавшийся, взволнованный.