Саломея

— Ничего не станется, поверьте мне, ваша светлость.
Герцог, словно теряя равновесие, вцепился в спинку стула. Руки его дрожали.
Волынский подошёл, накрыл его руки своими и произнёс вкрадчиво и утешно:
— Погодите хоронить себя, ваша светлость. Я никогда не сделал бы ничего, что могло бы грозить вам. Я ваш слуга, ваш друг и никогда не подвергну вас опасности…
Секунду смотрели они друг другу в глаза — прекрасный победительный министр, воистину ангел с огненным мечом, и герцог, никогда и ни в чём не уверенный. Герцог больше не отдёргивал рук, и прекрасный его министр вдруг в стремительном порыве сжал его пальцы так, что звякнули перстни, и весь подался навстречу. Герцог, трепеща, отступил и произнёс совсем тихо:
  
— Если ты любишь меня… Нет, Артемий, ты делай так, как подскажет сердце, больше я тебе не хозяин, ступай, — порывисто обнял своего протеже герцог и затем театрально отвернулся. — Прощай, Артемий.
«Жалкий тип, — в сердцах едва не плюнул Волынский. Он откланялся, отступил в прихожую и принял от лакея бобровую, сталью отливающую, тяжёлую шубу. — А ведь он сейчас отказался от меня! Вроде герцог и выше меня по своему положению, а смотрит — снизу вверх, как лакей. Я-то думал, что еду верхом на тигре, а это вовсе и не тигр, это воистину драный кот… Куда ж ему до тебя, храбрый брат мой, бедный брат мой, Виллим Иванович…»
В первый раз копию шпионского экстракта Цандер Плаксин решил сделать для Лёвенвольда в точности такую, как подавал он утром герцогу. Вдруг у этого проныры есть верный способ, чтобы его проверить. В маленький дворец гофмаршала Цандер на этот раз пробрался через дверь для слуг, но дотошный Кейтель тут же изловил его в прихожей, заставил обстучать сапоги от снега и препроводил в хозяйскую спальню.
Лёвенвольд и в самом деле только что встал — он сидел перед зеркалом, в атласном шлафроке, с растрёпанными чёрными волосами, в которых красиво выделялись несколько серебряных прядей, и самозабвенно зевал. Перед ним на столике стояли стакан с водой и щётка для чистки зубов — у всех людей день в разгаре, а у придворного пустоцвета гигиенические утренние процедуры.
— Господин Плаксин к вашему сиятельству, — отрекомендовал Кейтель и вышел.
Господин Плаксин переминался с ноги на ногу на персидском ковре, и сапоги его, несмотря на недавнее обстукивание, оставляли вокруг себя неприглядную лужу.
— Давай, — гофмаршал, не глядя, протянул к Плаксину узкую руку, тем временем рассматривая в зеркале, что такое вскочило за ночь у него на лице, — а я потом почитаю.
«А надо тебе?» — злобно подумал Плаксин и протянул ему свёрнутый экстракт.
Лёвенвольд взял листок, развернул и пробежал глазами наискосок.
— Занимательно… Значит, Крысина дала-таки Густаву… Бедняга Бинна… — Гофмаршал опять свернул листок, бросил на стол и принялся копаться в ящичке. — С утра всегда беда с наличными деньгами, ночью карты, а банкир приходит только к пяти, — проговорил он сердито. — Но для тебя-то я найду… Тебе повезло, Цандер, тебе достался наниматель, который сам делает за тебя твою работу. Вот твои деньги, и вот записка — привет от господина Остермана. Это к твоему сегодняшнему вечернему свиданию, шпаргалка.
Лёвенвольд бросил Плаксину в руки сперва несколько монет в шёлковом кисете, потом свернул птичкой какой-то листок и тоже пустил — в его сторону.
Цандер поймал, развернул.
— Дарсен Кубанцов, конюх в доме полковника Еропкина, — прочёл он недоуменно. — Что мне делать с этим, ваша сиятельная милость?
— Кубанцов же, дурак! — рассердился гофмаршал. — Ты что, не понимаешь? У высокогерцогской светлости вся полиция на жалованье, арестуйте мальчишку по какому-нибудь ничтожному поводу — и у тебя появится заложник для разговора с Базилькой. Кто шпион из нас, ты или я? Ты правда не понимаешь?
— Дарсен сын Базиля? — догадался Цандер.
— А я о чём? — Лёвенвольд смешно сморщил нос и махнул на Цандера золотисто-атласным рукавом. — Иди уже, иди, чего ты топчешься. Мне нужно принимать ванну. До завтра, мой Цандер.
Цандер поклонился и вышел. Кейтель проводил его к выходу, подал тулуп — как барину.
По дороге в манеж, в свой кабинет, Цандер думал о том, как сильно отличается Лёвенвольд на службе, в роли обер-гофмаршала, и Лёвенвольд, так сказать, в приватной беседе. Где маска, а где истинное лицо? Хотя у таких людей, наверное, и вовсе нет никакого истинного лица. Цандер попробовал посчитать, сколько лет Лёвенвольду, старше он или нет самого Цандера, и вышло, что Лёвенвольд старше.
«Полезно быть бездельником, — подумал Цандер. — Я выгляжу как побитый жизнью ветеран, а этот — всё как мальчик, несмотря на его седые пряди. Но говорят же — маленькая собака до старости щенок».
Цандера смутили две фигурки по сторонам гофмаршальского зеркала — два округлых золотых человечка с крылышками, один целился из лука, другой хохотал, задрав пятки.
«Вот кто это у него — ангелы благовещения или те самые его anges d’équilibre?»
— Мне кажется, гофмаршал попросту желает не терять тебя из виду, чтобы чувствовать, как бьётся пульс, — предположил рассудительный Волли. — Остерман спит и видит, как министра везут на кичу, и наш патрон уже готов, чтобы свою прежнюю игрушку арестовать — ждёт только повода. Ведь нельзя отправить человека в тюрьму ни за что.
Волли провожал Цандера на свидание с долгожданным Базилем. Только что был арестован и препровожден в крепость — именно ни за что, за ссору с герцогским охранником — некто Дарсен Кубанцов. Дворецкий министра не знал ещё ничего об аресте сына — веселился на собрании закрытого клуба петербуржских камердинеров.
— Хочешь сказать, мой доклад был ему не нужен? — переспросил Цандер.
— Только если вместо газеты, как сборник светских сплетен. У господина Остермана в шпионах вся Дворцовая контора, а гофмаршал — самый главный из них. Вот он и хочет держать тебя возле себя. Если двое краше всех в округе, как же им не думать друг о друге? — чисто выговорил Волли русскую поговорку.
— Ты мне льстишь, куда мне до Лёвенвольда! — Цандер накинул видавший виды тулуп и натянул на уши лохматейшую шапку. — Бог даст, гуляки уже разошлись — полночь минула. Пожелай мне удачи.
Волли лишь помахал ему — он сидел на барабане, вытянув длинные ноги.
Цандер пробежал по душистым закоулкам манежа — пахло в манеже всегда божественно, сеном и конями, и запах этот неизменно напоминал Цандеру о родном доме. На улице падал хлопьями снег, небо было мутным и розовым от ночных столичных огней. Цандер шёл, скользя подошвами, по накатанным санным следам к знаменитым Кикиным палатам, туда, где помещался музей редкостей. Прежде Цандер уже бывал там раз — из любопытства, когда двор только переехал из Москвы в Петербург. И ничего там такого уж редкостного не оказалось — двухголовые телята стояли, заспиртованные в банках, и младенцы-циклопы. У одного пана в Варшаве тоже был подобный музей. Цандеру всю ночь пришлось в нем прятаться, во имя отчизны, и уж он нагляделся на всю жизнь. Ни уму, как говорится, ни сердцу. Странное место избрал для встречи закрытый клуб дворецких.
У самых палат увязалась за Цандером здоровенная чёрная собачища и, как он ни цыкал, не желала уходить. Цандер подошёл к задней двери, в последний раз потопал на собаку — та отбежала и села — и тихонько постучал. Отворил ему одноглазый истопник в зелёной солдатской форме.
— Я к Кейтелю, — отрекомендовался Цандер. — А где ваш карла? Вроде прежде карла был?
Когда Плаксины посещали музей — их встречали служители, живые монстры, и особенно запомнился Цандеру двупалый общительный карла. Днём монстры водили экскурсии, а ночью сторожили и топили печи, чтоб банки с экспонатами не полопались от мороза.
  
— Помер карла, — вздохнул циклоп-истопник. — А Кейтель давно тебя заждался.
— А гости-то разошлись или здесь ещё?
— Разошлись, только Кейтель твой и остался, и ещё один, — служитель неожиданно живо изобразил жестами карикатуру на содомита.
— Их-то мне и надо.