На росстанях
- Это, должно быть, бабка, к тебе кто-то лечиться пришел.
Бабка быстро повернулась и в дверях встретилась с Чэсем.
- Папка просил, чтобы вы зашли к нам, - проговорил Чэсь Лобановичу.
- Хорошо, Чэсь, я сейчас приду. У вас там, может, кто-нибудь есть?
- Пан Суховаров с разъезда.
- Ах, Чэсь! Как же это ты такую штуку мне в школе отколол? - вспомнил Лобанович, как Чэсь, сидя на уроке славянского языка, скрутил бумажку трубочкой и засунул ее в ухо Кондрату Круглому.
Чэсь опустил голову в знак признания своей вины и стоял так, понурившись.
- Не делай ты, братец, так никогда.
Чэсь вышел. Немного обождав, вышел и Лобанович.
За столом у подловчего сидел помощник начальника разъезда Суховаров, неженатый, еще молодой хлопец, одетый в парадный мундир; он покручивал свои черные усики. На диване против него сидела Ядвися в красивой красной кофточке, которая очень ей шла. Ее черные пышные волосы были перехвачены красной лентой. Ядвися выглядела очень интересной. Темные глаза ее с длинными ресницами словно рассыпали лучи, искрились неподдельным весельем.
Лобанович подошел к ней и поздоровался. Ядвися познакомила его с помощником и спросила:
- Что это вас не видно?
- А я, видите ли, немного закопался в школе...
- Представляю, какое это удовольствие сидеть весь день с деревенской детворой! Натаскают лаптями грязи, дух тяжелый, - проговорил Суховаров.
- Пан Лобанович влюблен в свою школу, - сказала Ядвися.
- А может быть, в вас, панна Ядвига? - спросил помощник и вскинул на нее свои оловянные глаза.
Видно было, что помощник хотел один завладеть вниманием Ядвиси, а учителя оттереть. Он считал себя очень интересным кавалером, с которым учителю тягаться никоим образом нельзя.
- О нет! У пана Лобановича есть более счастливая, чем я.
Одно мгновение Ядвися помолчала, как бы сильно опечаленная, но из глаз у нее так и сыпались искры смеха.
- Пан Лобанович отдал сердце своей бабке!
Сказала и залилась самым веселым, сердечным смехом. Смеялись также и маленькая Габрынька и Суховаров. Смеялся и пан подловчий, вошедший в этот момент к гостям.
А Ядвися еще добавила:
- Сядут с бабкой возле стола и воркуют до самой полуночи.
"Однако же ты охотница посмеяться", - подумал учитель и также шутливо ответил:
- Ну что ж, любить молодую и красивую каждый сумеет, а вот влюбиться в старую - это уже другое дело.
- Так, так, - сказал Суховаров, - для этого надо иметь особый талант.
- У пана Лобановича и есть этот особый талант, - промолвила Ядвися.
- Что это, паночку, она к вам прицепилась? - спросил подловчий.
- Не знаю, - ответил Лобанович. - На свете, дорогой сосед, так бывает: кто кого любит, тот того и чубит.
- Ха-ха-ха! - засмеялся пан подловчий. - Что, Ядвиська, получила?
А Ядвися как ни в чем не бывало спокойно, даже серьезно, спросила:
- А разве бабка таскает вас за чуб, пане учитель?
- Браво! Браво! - захлопал в ладоши помощник.
Баранкевич громко засмеялся.
- Так вас, пане учитель, бабка за чуб таскает? - спросил он, не переставая смеяться.
Общий смех не дал Лобановичу возможности ответить, и верх остался за Ядвисею.
Разговор пошел в другом направлении, и говорил теперь больше помощник. Говорил он гладко и остро и часто вызывал веселый смех своих слушателей и слушательниц. Панна Ядвися часто поднимала на него темные выразительные глаза из-под тонких дужек бровей. Лобанович молчал. У него было такое ощущение, будто он чем-то задет и обижен. А пан Суховаров очень заинтересовал Ядвисю рассказами о Вильне и театрах. Сам он немного пел, но только под гитару. В следующий раз обещал он прийти с гитарой, о чем панна Ядвися его очень просила. За все это время она ни разу не взглянула на своего соседа Лобановича.
- А ты, Ядвиська, пожалуйста, спой, - обратился пан подловчий к дочери.
- Пан Суховаров смеяться будет, - проговорила Ядвися, опустив глаза, а затем вскинув их на помощника.
- Что вы! Что вы! - запротестовал Суховаров, прося ее спеть.
Ядвися стала в уголке возле кафельной печи и запела:
Цi я у полi не калiнаю была?
Голос у нее был молодой, свежий, сочный. Пела она с неподдельным чувством. Лобанович слушал, и какая-то печаль охватила его. Ему хотелось подойти к девушке и спросить ее: "Скажите, какое горе у вас на сердце?"
Суховаров много и долго хвалил панну Ядвисю; она стояла, опустив глаза, и, кажется, ждала слова от Лобановича. Учитель намеренно не сказал ничего.
Прощаясь после ужина, панна Ядвися была серьезна и не попросила соседа заходить к ним вечерами.
XII
Лобанович почувствовал, что на душе у него неспокойно. Что привело его в такое состояние, он и сам не мог бы определить. Не было у него теперь и прежнего ощущения полноты жизни и душевной ясности. То одно, то другое начинало угнетать его душу, отвлекать и рассеивать его внимание, и он словно разделился на части, не имевшие тесной связи между собой. Чувство какой-то неудовлетворенности портило ему настроение.
Лобанович долго ходил по комнатке, обдумывал тот более или менее твердый и четкий распорядок своей жизни, который он считал необходимым установить. Нужно глубже заглянуть в самого себя и заняться чем-нибудь значительным и серьезным, не тратить времени на такие пустяки, как вечера в компании лиц вроде Суховарова, который даже ничего хорошего не видит в его школьной работе. Суховаров ему не понравился. "Хлюст, - мысленно назвал его учитель, представив себе его облик, масленые глаза, которыми он оглядывал Ядвисю, немного отвисшую губу. - Грош ему цена!"
Учитель долго ходил по комнатке. Когда приближался к лампе или отдалялся от нее, тень его то удлинялась, то укорачивалась, а на стыках стены и потолка быстро переламывалась и пробегала по потолку. Несколько раз невольно глаза учителя поднимались на окна Баранкевича. Все еще думал он и о панне Ядвисе. Может быть, и Суховарова невзлюбил за то, что она отдавала явное предпочтение ему...
"Э, глупости! - прервал учитель свои мысли. - Нужно обязательно поехать к приятелю, немного проветриться и выбросить мусор, который понемногу начинает уже накапливаться в голове".
Но задуманную поездку пришлось отложить. На другой же день к Лобановичу зашел артельный староста Бабинич, познакомился с ним и очень просил к себе в гости на четвертую будку. Староста Бабинич собирался послать в школу к Лобановичу своих детей - сына и дочку. А ученики с железной дороги были платные и составляли, таким образом, доход учителя. Жалованье учителя было слишком маленькое, и каждый ученик со стороны был значительным подспорьем в денежных делах. Никакие уверения Лобановича, что он должен поехать к приятелю, Бабинич не принимал во внимание.
- Успеете побывать и у приятеля. Побудете у меня, а вечером и к дружку поедете, тем более что праздников насобиралось много.
Бабинич принадлежал к тем людям, которые не так-то легко отказываются от своих планов. Он до тех пор не отставал от Лобановича, пока не взял с него слова быть в гостях.
Как только Бабинич вышел, в комнатку вошла сторожиха.
- Наверное, паничок, артельный в гости приглашал? - спросила она.
- Откуда ты это, бабка, знаешь?
- А как же, паничок, он будет своих детей к вам отдавать. Мне женка его уже говорила об этом. А староста такой человек, что любит отблагодарить. И угостит, и заплатит...
Бабка знала всех будочников по одну и по другую сторону разъезда и очень советовала погостить у Бабинича.
- Очень хорошие люди, - говорила она.
- Что ж, ничего не поделаешь, бабка, надо пострадать - пойду.
- Какое же это страдание? Э, панич! И выпьете, и закусите...
- А ты, бабка, любишь выпить?
- А кто же не любит, паничок? Если случается, почему и не выпить!
В первый праздничный денек вышел Лобанович на знакомую ему стежку возле двух ветряных мельниц и пошел на железную дорогу. Это место ему очень нравилось, и хотя он делал изрядный круг, идя здесь, времени оставалось еще много, спешить ему было некуда. Подойдя к железной дороге, он остановился. Хотелось пойти в сторону разъезда, идти долго-долго по маслянистым, потемневшим шпалам среди зарослей лозы и камыша, среди кустарника и леса.