Сон цвета киновари. Необыкновенные истории обыкновенной жизни

Той ночью снова шел дождь, отмель стала такой скользкой, что невозможно было удержаться на ногах, однако на лодках все равно нашлись люди, которым не терпелось сойти на берег и отправиться на набережную.
Одним из них был матрос по имени Боцзы [3]. Днем он без устали взлетал на мачту и распевал песни, а вечером, не чувствуя усталости, подобно многим другим матросам, туго набил пояс медными монетами и осторожно спустился по сходням на берег. Сначала он шел вдоль глинистой отмели. На небе не было ни луны, ни звезд, на голову сыпал и сыпал мелкий дождь. Ноги увязали в грязи, из-за налипшей глины он с трудом их передвигал. Но Боцзы продолжал идти к цели — его манил ярко-красный свет фонаря небольшого дома на набережной. Там ждала его радость, от которой в сердце распускались цветы.
  
Огоньков было много, не счесть. И на каждый шли матросы, поодиночке и группами. Не успевала маленькая комната наполниться светом, как у матросов в груди вскипала и бурлила радость, и они от счастья закрывали глаза. Песни и смех, вырывавшиеся из осипших глоток, выплескивались из домов наружу и вместе со светом зажженных огней вливались в уши и глаза вахтенных, оставшихся на лодках и лишенных такого счастья. Тем, кто нес вахту или же не имел денег, эти звуки были приветом из другого мира, и он отзывался в их душах проклятиями. И, ругая своих товарищей, они представляли себе, как спускаются по трапу на берег и, не испачкав ног, взлетают на ступени хорошо знакомого им дома на сваях.
Вино, табак и женщины — то, чем, по мнению романтически настроенных литераторов, не стоит бахвалиться. Но для матросов это обычное дело. Хотя вино они пьют очень горькое, табак курят самый что ни на есть дешевый, а о женщинах и говорить нечего… Однако у каждого в груди бьется сердце, и у каждого есть голова, которую можно потерять. Даже те, для кого в порядке вещей питаться квашеной капустой, тыквой и несвежим мясом да без конца сквернословить, в иные моменты становятся сладкоречивыми, отыскивают скрытые в сердце нежные слова и, обращаясь к своей женщине, неуклюже ласкают ими ее тело, ножки и все остальное. Погружаясь в атмосферу счастья, они забывают обо всем на свете: не помнят о прошлом, не думают о будущем. Женщины помогают этим несчастным скитальцам отрешиться от жизненных тягот и бесплодных надежд, вводя их в состояние эйфории, сродни той, что появляется после табака и вина. Матросы же рядом с женщиной верят, что сбудутся их самые смелые, самые осязаемые сны. За это они готовы отдать ей все накопленные за месяц деньги и всю свою нерастраченную силу. Принеся эти дары к ногам женщины, они не просят у нее сочувствия и не жалеют себя.
Их жизнь, раз в ней есть то, о чем и вспомнить не грех, все же может считаться счастливой. Пусть им и не хватает сострадания, но у них есть и радости!
Один из них, сошедший на берег в поисках счастья, — Боцзы, наконец, добрался до места.
Сначала он постучал в дверь особым, известным только матросам, способом, потом посвистел.
Дверь открылась, и, когда одна нога, перепачканная в глине, переступила через порог, а другая, такая же грязная, еще оставалась снаружи, его шею крепко обвили женские руки, и к свежевыбритому лицу, огрубевшему от солнца и дождя, прижалось широкое и мягкое лицо.
Боцзы почувствовал знакомый аромат масла для волос. Он не смог бы с ходу объяснить, как в самый первый миг, когда руки обвивают шею, он все и сразу узнает в этой женщине. Ах, это лицо, мягкое-мягкое, с легким запахом пудры, которую можно попробовать на вкус! После первых объятий он прильнул к ее губам, нащупал влажный язык и укусил его.
Женщина, отбиваясь изо всех сил, начала браниться:
— Ах ты, негодник! Я уж думала, что в Чандэ тебя смыло в озеро Дунтинху мочой тамошних шлюх.
— Папочка сейчас откусит тебе язычок!
— Это я скорее откушу тебе…
Боцзы прошел в комнату и остановился под праздничным красным фонарем, женщина смотрела на него с лукавой улыбкой. Они стояли лицом к лицу, он был на голову выше. Слегка присев на корточки, он притянул ее к себе за талию. Она всем телом подалась вперед.
— Папочка устал грести веслами, хочет потолкать тележку.
— Толкай мать свою! — при этом женщина ощупывала тело Боцзы в поисках подарков.
Все найденное она складывала на кровати, считая и называя каждый предмет:
— Одна баночка крема для лица, рулон писчей бумаги, полотенце, одна склянка… А что в склянке?
— А ты угадай!
— Мать твоя пусть гадает! Это пудра, которую ты забыл мне принести?
— Ты только взгляни, какой марки эта склянка! Открой и посмотри!
Женщина не была обучена грамоте, поэтому, взглянув на этикетку с двумя красавицами, открыла склянку и приложила ее к носу, понюхала и громко чихнула. Боцзы рассмеялся и, не обращая внимания на сопротивление, отобрал склянку, поставил на стол из белого дерева [4], схватил женщину и повалил на кровать.
Под ярким светом лампы были видны многочисленные грязные следы, оставленные Боцзы на желтом полу.
Дождь усилился.
Извне доносились звуки песен и шутливых перебранок. Комнаты были разделены тонкими перегородками из белого дерева, так что если бы кто-то и вознамерился говорить тише, чем курить, даже эти звуки оказались бы доступны чужим ушам. Но все были слишком заняты, чтобы прислушиваться.
Грязные следы, оставленные Боцзы на полу, постепенно высохли и стали видны еще более отчетливо. Лампа по-прежнему горела и освещала ярким светом пару, лежащую поперек кровати.
— Боцзы, скажу я тебе, ты — бык.
— Да нет же. Ты не поверишь, я совсем смирный!
— Это ты-то смирный! Да ты проведешь кого угодно, лишь бы только войти в Храм Небесного владыки!
— Клянусь, я не вру!
— Твоим клятвам только мать твоя поверит, я не верю.
Боцзы был действительно энергичным и напористым, как молодой бык. Управившись, он тяжело выдохнул и свалился на кровать, словно груда заляпанных грязью пеньковых веревок.
Тиская пышную грудь женщины, он принялся кусать ее тело: губы, плечи, бедра… Это был тот же Боцзы, который днем карабкался на мачту и горланил песни.
Лежа на спине, женщина улыбалась его шалостям.
Спустя немного времени они соорудили на подносе для курения «Великую стену» и с разных ее концов закурили опиум.
Женщина калила опиум и пела для Боцзы народную песню преданной жены «Мэн Цзяннюй». Боцзы затягивался дымом, пил чай и чувствовал себя императором.
— Слышь, б…, в последнее время, скажу я тебе, девочки стали такие фартовые, что жизни не жалко.
— Что ж ты тогда им жизнь не отдал, а вместе с лодкой вернулся сюда?
— Я предлагал свою жизнь, да им она ни к чему.
— И тогда в твоей никчемной жизни очередь дошла до меня.
— Твоя очередь, твоя… Пора бы уж очереди дойти и до меня! Скажи, когда же, наконец, ты станешь только моей?
Женщина поджала губы, взяла курительную трубку, уложила в нее приготовленный шарик опиума и заткнула ею рот Боцзы, чтобы тот не молол чепухи.
Боцзы сделал затяжку и снова произнес:
— Вот скажи, вчера к тебе кто-нибудь приходил?
— Мать твоя приходила! Тебя здесь давно уже ждут, я дни считала, думала уже, что твой труп…
— Если б папочке и впрямь довелось пускать пузыри на перекатах Цинлантань [5], то-то бы ты обрадовалась!
— Да, я была бы просто счастлива! — женщина сказала это явно сердясь.
Боцзы нарочно заводил ее — ему это нравилось. Увидев, что женщина, отпустив голову, загрустила, он отодвинул поднос с опиумом к изголовью кровати.
  
Как только «Великая стена» исчезла, уже через минуту с края кровати свисали грязные сапоги Боцзы, а маленькие бинтованные ножки в шелковых башмачках обхватывали его бедра.
Дурная шутка, праведный гнев, и все продолжается, и все начинается сначала.