Удержать 13-го

– Позвоните в «скорую»!
«Ты со мной, и тебе ничто не угрожает…»
– Да она умирает! Он убил мою сестру! А ты ничего не делаешь!
«Я не дам тебе упасть… все будет хорошо, я держу тебя…»
– Да позвоните же в хренову «скорую»!
«Оставайся со мной…»
Я почувствовала на лице две теплые ладони и наслаждалась нежным прикосновением.
– Ты меня слышишь? – В уши проник голос Джоуи. – Я тебя заберу отсюда, хорошо?
  
«Продолжай меня целовать…»
– Шаннон, ты меня слышишь?
«Шаннон „как река“, я люблю тебя…»
– Шан? – Что-то надавило мне на глаза (пальцы Джоуи, сообразила я), он приподнял мои веки. – Шаннон, ну же, поговори со мной!
Глаза открылись, я попыталась сосредоточиться на испуганном лице Джоуи, который смотрел на меня в упор.
– Я хочу тебе помочь, слышишь? – Он судорожно выдохнул. – «Скорая» уже едет.
Я открыла рот, чтобы ответить, но ничего не получилось.
Губы оказались не в силах произнести нужные мне слова.
– Шаннон, дыши!
Мать стояла на коленях возле меня, одной рукой касаясь моего лица, а другой прижимая к моей груди пакет с замороженным горохом.
– Дыши, Шаннон! – снова и снова повторяла она. – Дыши, малыш!
Это помогало?
Или делало хуже?
Я не знала.
Знала только, что дышать – не могу.
Я не паниковала.
Не боялась.
Просто… для меня все было кончено.
– Шан, – повторил Джоуи; голос брата стал выше, а на лице отразился страх. – Шаннон, пожалуйста… – Он нагнулся надо мной, сжал мне плечи и легонько встряхнул. – Боже правый, Шаннон, скажи что-нибудь!
Я попыталась еще раз, но ничего не вышло.
Я закашлялась, давясь чем-то с чужеродным металлическим вкусом, и это что-то вырвалось изо рта густым липким потоком.
Голова свесилась набок и вернулась на место, когда Джоуи поддержал ее обеими руками.
– Ифа, дай ключи, – с трудом выговорил он, не сводя с меня зеленых глаз. Отпустив мое лицо, он исчез из вида. – Я сам ее отвезу.
– Джоуи, не трогай ее! У нее может быть внутреннее…
– Дай чертовы ключи, малыш!
Без поддержки его рук я тут же качнулась вперед и тяжело привалилась к матери.
– Все в порядке, – шептала она, обнимая меня и поглаживая мои волосы. – Все будет хорошо.
Жаль, что я не могла сама удерживать собственный вес и опиралась на мать. Я не хотела, чтобы она прикасалась ко мне, но внутри меня уже ничего не осталось.
Последнее, что я запомнила перед тем, как погрузилась во тьму, были руки брата, поднявшие меня, и его голос, который прошептал:
– Не бросай меня…
 
2. Дальше некуда
 
ДЖОННИ
Никакого регби по меньшей мере шесть недель.
Отец.
Постельный режим семь-десять дней.
Отец.
Нога твоя не ступит на поле до мая.
Отец.
Порванная приводящая мышца, спайка и атлетическая пубалгия.
Отец.
Реабилитация.
– Дерьмо!
Подоткнув одеяло, я запрокинул голову и сдержал крик, зная, что, если снова закричу, меня опять накачают сраным успокоительным. Я был в натянутых отношениях с медсестрами, чей пост располагался в коридоре возле моей палаты. Из-за того, что я встал с постели, чтобы помочиться, и упал на пол рядом с кроватью, меня внесли в черный список. Меня отымели за то, что не попросил помощи, напомнили про катетер и влепили еще порцию той дряни, что уже закачивали внутривенно. Сказали, что это обезболивающее, но я сомневался. Я был под кайфом. Никому не нужно столько наркоты. Даже мне, идиоту со сломанным членом. Срань господня!
Моргая, чтобы сфокусировать зрение, я безуспешно попытался сосредоточиться на стене напротив кровати, где висел телевизор: Пэт Кенни вел «Очень позднее шоу». Я продолжал сканировать пространство, но мысли возвращали в ту единственную реальность, которая гналась за мной, крутясь в голове заезженной пластинкой.
Отец.
Отец.
Отец.
– Прекрати! – злобно прорычал я, хотя был один в комнате. – Просто, на хрен, прекрати разговаривать.
Разум издевался надо мной – я тревожился и был взвинчен, а в глубине души зарождалось дурное предчувствие.
Тревога была настолько сильна, что я ощущал ее вкус.
Обезболивающие, чтоб их.
Это выносило мозг.
Никто меня не слушал.
Я постоянно всем твердил: что-то не так, но мне отвечали, что все в порядке, а потом вливали еще дряни, которая и так непрерывно струилась по венам.
Я знал, что они ошибаются, но не мог ясно мыслить, не говоря уже – ухватить сущность своей тревоги.
Чем менее серьезно ко мне относились, тем сильнее я волновался и в итоге уже тонул в беспокойстве, причины которого и сам не мог назвать.
И это было жесть как страшно.
Мозг заело: в голове, как битая запись, звучало одно слово.
Отец.
И один голос повторял это слово опять и опять.
Шаннон.
Я понятия не имел, почему реагировал именно так, но сердце от этого набирало обороты. Я знал об этом, потому что каждый раз при мысли о ней аппараты, к которым я был привязан, начинали пищать и мигать огоньками.
Я не мог справиться с этой тревогой. Просто был не способен. Адреналин – ну да, но страх? Нет, со страхом я, черт возьми, справлялся плохо. В особенности когда боялся за другого человека.
Когда я умудрялся воткнуться в телевизор, я тут же думал: «Какого черта Пэт там делает?» «Очень позднее шоу» выходит в пятницу ночью, но… много ли я знал? Явно не слишком, раз не мог сказать, какой был день недели.
Откинувшись на матрас, я постарался отогнать сонливость и мыслить отчетливо.
В бешенстве крутил головой в разные стороны, пытаясь разглядеть больше.
Что-то было не так.
В моей голове.
В моем теле.
Я чувствовал себя как в ловушке, пленником этой дьявольской кровати и проклятых яиц.
Я ненавидел весь мир и всех в нем, я барабанил пальцами по кровати и пересчитывал квадраты на потолке.
Сто тридцать девять.
Господи, надо выбраться из этой комнаты.
Я хотел домой.
В Корк.
Да, я был в таком гребаном отчаянии, что больше не хотел в Дублин. Я словно прозрел и теперь не хотел ничего, кроме как вернуться домой, в Баллилагин, туда, где мне все знакомо.
Вернуться домой к Шаннон.
Черт, я так облажался с ней.
Я ужасно реагировал.
Идиот.
Внутри снова поднялся гнев в компании с унынием и опустошенностью, которые заглядывали ко мне всякий раз, когда я думал о будущем, – примерно каждую минуту.
Боль? Боль была адская, но сейчас тело заботило меня меньше всего. Потому что я запутался в чертовых чувствах. Моя голова пропала, потерялась, ввернулась в Корк вместе с этой чертовой девчонкой.
Скучая и волнуясь, я посмотрел в окно палаты, на темнеющее небо, а потом снова на экран телевизора.
Чтоб им всем…
Дотянувшись до телефона, я дрожащими пальцами пролистал список контактов, пытаясь сквозь туман разобрать имена, нашел наконец номер, который набирал по меньшей мере раз двенадцать за последние бог ведает сколько часов или дней, и нажал кнопку вызова.
Облегченно вздохнув, сумел поднести трубку к уху и, затаив дыхание, ждал, слушая мерзкие гудки, пока наконец не включился монотонный голос автоответчика.
– Джоуи! – Сдвинувшись вперед, я попытался придать телу сидячее положение, но меня тут же потянули обратно какие-то прицепленные к туловищу провода, которым, вообще-то, совершенно нечего было здесь делать. – Джоуи, позвони мне…
Мучительно охнул от боли: ноги пронзила жгучая волна. Сосредоточился, чтобы отчетливо произнести следующее предложение.
– Мне нужно с ней поговорить. – Я был почти уверен, что язык все равно заплетается, учитывая, что и голос собственный казался мне незнакомым. – Я не знаю, что происходит, Джоуи. Может, у меня крыша едет, я упорот так, что дальше некуда, но я волнуюсь. У меня чертовски дурные предчувствия.