Осень семнадцатого (СИ)

Перед тем как отпустить премьера, Papa неожиданно обернулся ко мне:
— Алексей, а ты не покажешь нам свое… гм… творчество?
Я, конечно, показал. Не для себя ведь творю, в конце концов, а для людей, чтобы видели и понимали. Встал, и положил альбом перед Papa.
Тот посмотрел на рисунок, слегка усмехнулся в усы и передал его Коковцеву:
— Что скажете, Владимир Николаевич? Не в бровь, а в глаз?
  
Премьер-министр, он же министр финансов, долго и молча рассматривал изображение жонглера, балансирующего на пороховой бочке, потом медленно покачал головой, и на его усталом, аскетичном лице появилась слабая улыбка:
— Да… Едко. Очень едко, Ваше Императорское Высочество. Но, увы, по сути — верно. Работа министерства финансов в самом деле порой напоминает цирковое представление на арене, под которую вот-вот готовы подложить динамит. Непростая она, тяжелая, ответственная, любой наш просчёт может обернуться настоящей катастрофой для миллионов. Но будем надеяться, нам и на сей раз удастся удержать равновесие и не уронить… бюджет.
Когда Коковцев, наконец, удалился, Papa снова повернулся ко мне, и в его глазах читалось уже не отеческое снисхождение, а деловое любопытство:
— Скажи, Алексей, ты хочешь поместить эту свою карикатуру в очередном номере «Газетки»?
— Нет, любезный Papa, — ответил я вполне серьезно. — Не хочу.
— Ну, хоть на этом спасибо, — усмехнулся он.
— Мы, Papa, затеваем новый проект, — сказал я, боковым зрением видя, как сёстры одобрительно кивают. — Мы думаем открыть новое издание. Ежедневную газету для молодых людей России. От пятнадцати до двадцати пяти лет. И для всех тех, кто чувствует себя молодым, и хочет понимать, что происходит в стране и в мире. Общероссийскую. Интересную. Умную. И, конечно, — я посмотрел на него прямо, — глубоко патриотическую.
— Вот как? — Papa откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. — Это уже не шутки? Мыслите широко.
Я знал, о чем он думает. Новые газеты в России теперь открыть было делом сложным. Требовался солидный залоговый фонд на случай будущих цензурных нарушений, нужно было поручительство влиятельных и благонадежных лиц, требовалась подробнейшая, «соответствующая времени» программа, согласованная с Главным управлением по делам печати. И решал в конечном итоге, быть или не быть, лично он, Государь Император. Сначала давалось временное разрешение — на месяц, потом, в случае благополучия, — на полгода, потом ещё на полгода, и только затем, после многократных проверок, — бессрочное. Первое же крупное нарушение влекло за собой гигантский штраф, второе — немедленное и бесповоротное закрытие издания. И я прекрасно понимал, что ни о каких поблажках для нас, даже если учредителями будут Великие Княжны и Наследник Цесаревич, речи идти не могло. Напротив, спрос с нас будет строже, чем с кого бы то ни было.
— И как же вы назовете вашу газету? — спросил Papa, и в его голосе я уловил неподдельный интерес.
— Очень просто, любезный Papa, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — «Пионерская правда».
Он на мгновение задумался, пробуя это название на вкус.
— «Пионерская»… От французского «pionnier» — первопроходец, зачинатель. Звучит… современно. А «правда» — слово хорошее, русское, твердое. «Пионерская правда»… — Он кивнул. — Ладно. Готовьте вашу программу. Мы её изучим.
  
Глава 4
 
15 сентября 1917 года, пятница
Короткий вояж
— До сих пор в ушах звенит, и слышу плохо, — пожаловался Коля, с детской непосредственностью хмурясь и потирая ухо ладонью.
— Говорил тебе Михайло Васильич — рот открывай во время выстрела, — напомнил я, откладывая в сторону карандаш. — Звуковая волна тогда ударяет с меньшей силой, давление выравнивается.
— Ага, и буду я на карточке с открытым ртом, очень нужно! — фыркнул он, и в его глазах мелькнуло упрямство, смешанное с обидой. — Я уж лучше потерплю.
Казалось бы, что такого? Коля Деревенко был моим гостем, моим товарищем, и, в некотором роде, моим спасителем, принявший три года назад пулю, предназначенную мне. Я захватил его с собой для компании: цесаревич не должен быть одиноким. Коле такое путешествие — праздник, будет о чем рассказать и родным, и друзьям в гимназии. Простая душа! В нем было что-то незамысловатое, но и прочное, земное, что так редко встречалось в моем ближайшем окружении. Его присутствие напоминало о мире, существовавшем за пределами дворцовых ковров и гвардейских мундиров, — мире, который и есть подлинная Россия.
Фотографировались мы, разумеется, вместе. Инициатором сего предприятия выступил третий член «пионерской группы», как мы в шутку называли наше трио, Аркаша Столыпин. Имя его отца, великого реформатора, трагически погибшего на моих глазах, навсегда осталось в истории; сыну же его, моему сверстнику, судьба уготовила иной путь — путь наблюдателя, запечатлевающего мгновения. Сейчас он находился в вагоне F, в особом фотографическом купе, устроенном на скорую руку с истинно русской смесью находчивости и безалаберности. Там, в полумраке, при красном свете фонаря, он проявлял пластинки и печатал карточки контактным способом, погруженный в таинство фотохимических реакций.
— Закажи сельтерской, помогает, — посоветовал я Коле, видя его страдания.
— А можно? — в его голосе прозвучала та робкая надежда, с которой дети всегда относятся к возможности нарушить заведенный порядок.
— Можно! — ответил я с той легковесной властностью, какая доступна лишь тому, кто знает, что любое его «можно» немедленно превратится в реальность.
Коля с видом заговорщика осторожно снял с рычага настенного телефона-вертушки тяжелую черную трубку, но звонить не торопился, обдумывая что-то. Его лицо озарилось новой мыслью.
— А… А мороженое можно?
— Можно, — улыбнулся я. — Но смотри, чтобы не вышло, как в прошлый раз.
«Прошлый раз» уже успел стать частью нашего дорожного фольклора. Тогда Коля, опьяненный внезапно свалившейся на него свободой выбора, потребовал к чаю три трубочки с кремом, пирожное «безе» и двойную порцию шоколадного пломбира. Результат был предсказуем и плачевен: легкое, но впечатляющее несварение желудка. Однако в обстоятельствах семнадцатого года даже детское обжорство могло быть истолковано превратно. Сопровождающие, вечно пребывающие в состоянии тревожного ожидания, пришли в смятение: а вдруг это не просто следствие обжорства, а самое что ни на есть изощренное покушение на цесаревича через отравленные сладости? Расследование, разумеется, ничего не выявило, кроме излишнего усердия кондитера, но осадок остался.
И ведь его понять можно, Колю: сладости дома ему давали лишь по великим праздникам. Отнюдь не от бедности — доктор Деревенко, человек известный и уважаемый, брал по пятидесяти рублей за визит, и отбоя от пациентов у него не было. Причина иная — просто не принято баловать детей в одна тысяча девятьсот семнадцатом году. В воздухе пахло грозой, и в таких условиях строгость воспитания казалась едва ли не гарантией прочности нравственных устоев. Вот Коля и пользовался случаем, словно предчувствуя, что дни этой прекрасной, но хрупкой жизни могут и оборваться.
Заказанное принесли, как и полагалось, двое. Таков был непреложный протокол безопасности: один лакей нес поднос с едой, другой шел следом, не спуская с первого глаз. Считалось, что при такой системе шансы на сговор — дабы подсыпать яд или, в более прозаическом варианте, просто плюнуть в тарелку, — сводятся к нулю. То есть не сводятся, а попросту отсутствуют. Ирония этой бесконечной осмотрительности, этого паутинного кружева предосторожностей, плетущегося вокруг нашей жизни, становилась мне все более очевидной. Казалось, мы защищались от теней, в то время как настоящая опасность зрела где-то вовне, среди тех, кто хотел весь мир разрушить, а уж затем построить такое, что все ахнут в изумлении.
  
Пока Коля, счастливый, сражался с мороженым, оставляя на шоколадной поверхности пломбира аккуратные следы ложки, и запивая сладость солоноватой сельтерской водой с пузырьками, я занимался делом. На столе передо мной лежал черновик репортажа из Энского дивизиона полевой тяжелой артиллерии. «Любимый город может спать спокойно» — так я решил назвать материал. С фотографиями, разумеется. Аркаша запечатлел грозные шестидюймовые гаубицы на учениях, орудийные расчеты в момент заряжания, клубы дыма и огня выстрела. И вот во время одного из залпов полубатареи — это три орудия — он сфотографировал и нас с Колей. И нет, разинутого рта у меня на снимке не будет: я, наученный Михайло Васильевичем, успел его закрыть уже после оглушительного грохота, и лишь тогда щелкнул затвор. Диафрагма 3.5, выдержка 1/30 секунды — Аркаша, как всегда, точен. Съемка велась на пластинки 6×9 сантиметров фотографическим аппаратом «Москва», производства Первого Московского Оптико-Механического Предприятия.