Развод. Мне теперь можно всё (СИ)

В любом случае, доверять Диме как раньше я уже не могу. Слишком дорого обошлось. И теперь я должна защищать не только себя, но и ещё одного маленького человека, о котором пока знаю только я.
В дверь стучат резко, деловито, и сразу же входят две женщины в медицинской форме. Белые халаты, сумка с красным крестом, резкий запах антисептика.
— Ну-с, рассказывайте, что случилось, — говорит старшая из них, уверенная, сухая.
  
— Я понервничала, закружилась голова… и потеряла сознание, — отвечаю, чувствуя, как щеки заливает жар.
— Давайте посмотрим. Раздевайтесь, снимайте верх, — медик уже готовится достать фонендоскоп.
Я машинально оборачиваюсь на Толмацкого, и взгляд у него такой… сосредоточенный, тревожный, будто он и сам чувствует, что что-то тут глубже простого «обморока».
— Выйди, пожалуйста, — голос мой дрожит.
На лице у него недовольство, резкая складка между бровей. Но он молча повинуется, выходит.
Я стараюсь дышать ровно, но сердце грохочет так, что его слышат все. Медик прикладывает холодный металл к груди, потом к спине, велит глубже вдохнуть.
— Давление давайте проверим… — манжет неприятно сдавливает руку, и я морщусь. — Сто на… Нет, — приглядывается, — девяносто на шестьдесят. Пониженное.
— Вы сегодня завтракали?
— Не успела, опаздывала, — бормочу виновато, хотя понимаю, что оправдания звучат жалко.
— Лидия Николаевна, при склонности к пониженному давлению пропускать приёмы пищи категорически не рекомендуется, — мягко, но твёрдо говорит врач. — Сейчас нужно выпить кофе или крепкий чай, съесть что-то сладкое. И вообще следить за собой.
Я киваю.
— Раньше обмороки бывали?
— Нет.
— Проблемы со здоровьем какие-то есть?
— Гастрит, — отвечаю автоматически.
— А кроме?
— Кажется, нет, — пожимаю плечами.
Женщина смотрит на меня прищуром, и я уже знаю, что сейчас прозвучит этот вопрос.
— Когда были последние месячные?
В висках начинает стучать. Я не могу солгать врачу. Сухо сглатываю, и слова сами вылетают:
— Давно. Я беременна.
И именно в эту секунду, словно в замедленной съёмке, дверь кабинета снова открывается. Толмацкий возвращается.
У меня всё внутри обрывается. Воздух словно выкачали из комнаты. Кажется, я вот-вот упаду в обморок снова. Он не мог… он не должен был услышать.
  
Глава 20 Дмитрий
 
Я же не ослышался? Лида беременна. И всё это время скрывала это от меня. Так вот зачем она ходила ко врачу, вовсе не из-за гастрита. И как умело умудрялась вешать мне лапшу на уши, смотреть прямо в глаза и делать вид, будто ничего не происходит.
У меня внутри всё горит огнём. С одной стороны, злость — на обман, на её недоверие, на то, что она решает такие вещи в одиночку. С другой — сердце колотится так, что кажется, я впервые за долгое время не смогу держать лицо. Ещё ребёнок. Наш общий ребёнок.
Что у неё творится в голове? Она правда думает, что стать матерью-одиночкой — лучший выход? Что ребёнку будет лучше без отца? Без меня?
Плевать, что она там себе надумала. По закону этот ребёнок — мой точно так же, как и её. И я не откажусь от него. Никогда. Точно так же, как не откажусь от Лиды.
Она считает меня жёстким, упрямым, привыкшим давить, чтобы добиться своего. И она права. У нас из-за этого было немало ссор. Но разве именно это не помогло мне подняться? Разве не эти качества сделали меня тем, кто я есть? В этой жизни выживает тот, кто не сгибается.
Соплежуям и мамкиным сынкам не место наверху. Неважно, чем ты управляешь — компанией, университетом или министерством, — всегда найдётся кто-то, кто захочет сломать тебя через колено, протащить своё решение, урвать кусок побольше. Слабый — проигрывает. Всегда.
И вот сейчас неприятнее всего осознавать, что и в собственной семье приходится отстаивать право быть рядом. Со своей женой. С той, ради которой когда-то я впервые позволил себе думать сердцем, а не головой.
Я прекрасно помню, как всё начиналось. Лида — моя студентка, почти ребёнок. Взрывная, прямая, живая. Я видел в её глазах огонь, которого не встречал ни у одной женщины. Все твердили мне, что я сошёл с ума. Что жениться на малолетке — глупость, которая поставит крест и на моей карьере, и на репутации. Что это игра в любовь, которая закончится через полгода. Но мы отстояли нас. Мы выстояли. Построили семью, которой я горжусь.
И пусть сейчас Лида настроена против меня, пусть видит во мне врага и изменника, я не намерен сдаваться. В этот раз ставки ещё выше. На кону не только наша семья, но и жизнь ребёнка, которого мы привели в этот мир.
Да, сейчас ею правят гормоны, страхи, обиды. Она уже приписала мне с десяток любовниц, выстроила в голове схему предательства, в которой я главный злодей. Это абсурд. Но я докажу ей, что она ошибается. Докажу, что мне можно верить. Даже если для этого придётся идти против её упрямства, даже если придётся бороться за неё так, как я борюсь в своём мире за любой важный проект.
В этот раз я не отступлю.
— Как у вас дела?
— Дмитрий Сергеевич, у девушки очень низкое давление, — ответила фельдшер, аккуратно убирая фонендоскоп. — Мы дали рекомендации, что делать прямо сейчас: кофе, сладкое, покой. Было бы неплохо сдать анализы, возможно, есть дефициты, которые нужно восполнить для улучшения самочувствия. Но в целом ничего критичного. У беременных такое бывает.
Слово беременных словно выстрел в упор.
Лида прожигает меня таким взглядом, что будь я менее толстокожим, от меня осталась бы лишь горстка пепла. Да, дорогая. Вот что бывает, когда хранишь тайны от собственного мужа. Они рано или поздно всплывают. И всегда в самый неподходящий момент.
Хотя если честно, для меня этот момент не так уж и плох. Всё раскрылось до того, как у неё живот начал расти. Удобнее для меня — и с личной стороны, и с профессиональной. Кто не искал преподавателя посреди учебного года, тот не поймёт, какой это ад.
— Спасибо вам большое, что уделили нам время, — я протягиваю им крупную купюру.
— Что вы, это наша работа, мы не имеем права, — фельдшер смущается, но пальцы её чуть подрагивают.
— У вас что, нет семьи? — я смотрю прямо в глаза.
— Конечно, есть.
— Тогда не стоит отказываться. Это от чистого сердца.
Продолжая делать вид, что деньги для неё лишние, женщина цепко хватает бумажку и прячет её в карман.
— Поправляйтесь, — кивает она Лиде.
Я жду, пока обе покинут кабинет. Тишина становится вязкой, почти невыносимой.
— Оставьте нас, — говорю зашедшему заведующему кафедрой, и он без лишних вопросов выходит.
В комнате остаёмся только мы двое. Я не бросаюсь на неё с вопросами, не хочу давить. Отхожу к окну, упираюсь ладонями в холодный подоконник, будто это единственное, что удерживает меня от того, чтобы сорваться. Смотрю вниз, на двор, где студенты лениво идут на пары, и наконец спрашиваю:
— И как долго ты хотела от меня скрывать?
Крепче прижимает ладони к животу, словно защищает его от меня, и это режет по сердцу сильнее любых обвинений.
— Не знаю, — её голос дрожит. — Не решилась рассказать сразу.
— Почему?
— А то ты не понимаешь! — вспыхивает она.
Я оборачиваюсь.
— Не понимаю, Лида. Правда не понимаю. Я отец, а не хрен с горы, который мимо проходил. Это мой ребёнок. Как тебе вообще в голову могло прийти, что я даже знать об этом не должен?
Она прикусывает губу до крови, но не отводит взгляда.
— Ты потерял право узнавать первым о том, что происходит в моей жизни, когда переспал с другой женщиной, — отвечает она резко, почти выкрикивает, и лицо её белеет ещё больше.
  
Я сжимаю подоконник так сильно, что он скрипит под пальцами. Ещё чуть-чуть, и я оторву его к чёртовой матери. Меня выносит от того, с какой уверенностью Лида бросает в меня обвинения. Снова и снова тычет носом в дерьмо, как нашкодившего котёнка.
Она хоть раз спросила, что произошло на самом деле? Конечно, нет. Удобнее ведь за пару секунд выставить меня предателем и врагом, а потом встать в глухую оборону. Теперь любые мои слова будут звучать как оправдания. Ложь.