На золотом крыльце 5 (СИ)
— Ага, — сказал я. — Понял.
И стал одеваться. Сунул ноги в штаны и ботинки, ухватился за куртку, но был остановлен жестом Шеогоратского — мол, не нужна верхняя одежда. Так и остался — в футболке, рубашке и джинсах. Ну, и двинул за скоморохом — в душевую. А тот, как в худших фильмах, одновременно нажал на пару плиток, которые находились друг от друга на расстоянии вытянутых рук, и часть стены подалась куда-то вглубь.
— Прошу за мной! — сказал скоморох и двинулся вперед.
Никакого фонарика он не использовал: щеголял ночным видением. Ну, и я решил не стесняться и проговорил, одновременно наполняя свои слова маной:
— Cattus visionem! — кошачье зрение тоже давало неплохие бонусы в темноте, хотя и имело ограниченное по времени применение.
Проход оказался узкий и низкий, мне приходилось скукоживаться и сутулиться, Шеогоратскому вроде как двигаться было проще — легкая, изящная комплекция выручала акробата-убийцу. Дорога наша петляла, и я потерял чувство направления и едва не уткнулся в спину своему проводнику, когда он остановился и повернул голову ко мне с ехидной улыбкой.
— Чего там? — прошептал я.
— Слушай, — одними губами ответил он.
Я прислушался.
— … ну, точно же было, да? Он, конечно, симпатяга у тебя… А какой — темпераментный? Как у вас было? — я сразу узнал голос Выходцевой.
— Подожди, подожди, — раздались звуки льющейся воды и чуть приглушенные слова Святцевой. — Понятно — темпераментный… Элька, а какой у него, ну… Большой? Говорят, можно пропорцию вывести: размер ноги, размер носа, ну, и…
— Девчонки, да что вы… На самом деле! — это была Эльвира, точно. — Не собираюсь я все это обсуждать!
Похоже, мы крались мимо девчачьей душевой! У этих-то вечно в туалет и душ очереди, как будто они там в кораблики играют или Второй Всемирный Потоп репетируют. Пацаны уже седьмой сон видят, а эти — моются и треплются.
Я почувствовал, что краснею.
— А спину ему ты расцарапала? — снова говорила Выходцева.
— Да ну тебя! Что за глупости — спину царапать? Это же больно! Он сам ободрался, когда с балкона слезал по водосточной трубе, — тут же выдала Элька.
Мне стало смешно. Было такое, точно! Тогда я мог, в принципе, сделать себе мостик при помощи телекинеза или уплотнить воздух — сделать пару ступенек, мы такое на метафизике проходили. Но мне захотелось поэкстремальничать, я решил съехать по трубе, вот и чирканул спиной о стену. И где только эти две пигалицы разглядели? Может — в спортзале, на турничках?
— Хочешь посмотреть? — подмигнул Шеогоратский, показывая на едва видную щель в стене.
— Убью, — сказал я. — Только попробуй!
Если этот тип попробует подсмотреть за Элькой в душе — я его точно укокошу, в тесноте потайного хода его никакие скоморошьи ухватки не спасут, удавлю, как козявку!
— Что-то в эфире, девочки! — вдруг встревоженно проговорила Эльвира.
Скоморох схватил меня за руку и потащил прочь, и мне стало стыдно — я ведь и вправду распустил уже во все стороны серебряные нити и готовился его мочить. Дилетантизм какой, а? Туповатая подростковая фигня! А еще мне было прям неловко: чего эти девки такие пошлые-то? Вот мне бы, например, и в голову не пришло спрашивать, скажем, у Тинголова, какая на ощупь грудь у Нимродельки! Это ж дичь какая-то — обсуждать такие вещи. Некультурно как-то, что ли? И вообще — нафига я подумал про грудь Нимродельки?
Там, вообще-то, Эля под душем мылась, а это вид такой, что у-у-у-у, горячо становится просто от одних воспоминаний!
— Так, безумно влюбленный! — скоморох потыкал меня в плечо пальцем. — Очнись уже от грез о прекрасной деве, мы пришли.
И загремел засовами, совершенно никого не стесняясь. Мы вышли наружу и оказались на знакомой мне подземной парковке — ход вывел нас аккурат через граффити с Ленскими столбами.
— Вон — наша машина, — он кивнул на маленький беленький электрокар и почти бегом двинулся к нему. — Быстренько, быстренько!
Ну, и я побежал тоже, а что мне оставалось? А Шеогоратский хорош — торопыга нашелся, как девчонок в душе подслушивать — так никуда не торопился! Странный тип.
Спустя несколько секунд мы ехали по холодным узким улочкам Государевой резиденции. Я и не удивился даже, когда из всего архитектурного многообразия Александровской Слободы скоморох конечной точкой выбрал скучнейшее серое здание, явно закрытое на ремонт. Фасады были завешены зеленой сеткой, дверь — забита гвоздями, на заснеженном крыльце стояли потрескавшиеся пластмассовые ведра и лежал забытый Богом и людьми ржавый молоток. Где, как не здесь, мог обитать мой отец, действительно?
Машинка завернула за угол, покрутилась во дворе, огибая нагромождения строительных материалов, брошенную технику и кучи мусора, и встала под облетевшим, покрытым льдом и снегом деревом. Шеогоратский два раза стукнул ногой по днищу электрокара, подождал пару секунд и стукнул еще раз. И мы стали проваливаться в бездну — медленно, и, как водится в Александровской Слободе — с подсветкой! Наконец мы остановились, загорелся самый обычный неоновый свет, и я увидел казенный коридор, до середины стены облицованный самой обычной кафельной плиткой, выше — выкрашенный в белый цвет. Две двери виднелись в его конце.
— Вот мы и на месте, — кивнул скоморох. — Тебе прямо и направо, а я обратно поеду, присмотрю, чтобы твоего отсутствия никто не заметил.
Я вышел из машины, обернулся еще раз на странного скомороха, сунул руки в карманы и двинул вперед, по коридору. В конце концов — если он завел меня в ловушку, то я стесняться не стану. Размозжу половину Александровской Слободы в мелкую каменную крошку, и ни одна зараза мне помешать не сможет.
Конечно, сможет. Например, целый Слободской опричный полк, в котором служат лучшие военные маги и самые свирепые бойцы богохоранимого Отечества, а еще — танки, артиллерия, служилая аристократия и вся семья Грозных. Но я точно — попытаюсь. В случае чего.
— Заходи, сын, — раздался голос из-за правой двери, разбивая сомнения вдребезги. — У нас уже всё готово!
* * *
Глава 7
Мама
Помещение было разделено на две части прозрачной перегородкой. С одной стороны стояли мы — я и Ремезовы, с другой — священнодействовал Федор Иоаннович, лично. Никаких ассистентов, научных работников и другого персонала я не увидел. Ремезовы косились на меня, но вопросов не задавали: похоже, работал отвод глаз.
Я посматривал на них тоже. Ремезовы выглядели солидно, по-сибирски: дородный, высокий мужчина с шапкой седых волос и окладистой бородой, одетый в свитер крупной вязки, с горлом, добротные штаны и кожаные сапоги с меховой оторочкой, и женщина в теплом шерстяном платье, с пуховым бердским платком на плечах. Не седая — с проседью, она хорошо выглядела для своих сорока пяти или пятидесяти лет. Хотя какие там пятьдесят? Отец ведь обещал провести Ремезовым процедуру омоложения, и мои настоящие, не приемные, дед и баба явно сбросили лет по десять или даже двадцать. Им, небось, восьмой десяток шел, не меньше.
Признаться честно, я ничего к ним не чувствовал. Просто — какие-то люди. Я и лица-то Тимофея Степановича и Анастасии Петровны плохо помнил. Седую бороду и пуховый платок — да, лица и глаза — нет. Не знаю, почему.
Я больше на маму глядел. Она лежала там, в этой блестящей ванне с черной жидкостью, в одной длинной, до пят, сорочке. Царевич уже включил аппарат по переливанию крови и успел поменять два контейнера с маркировкой Пеллинского колледжа. Моя кровь текла по прозрачным трубочкам, да. Осознавать это было слегка не по себе, но — жалко мне, что ли? Я решил, что Поликлиников уже поработал над этими контейнерами, и они содержали в себе ту самую сыворотку на основе генома носферату. Или ввел ее маме заранее? В любом случае никаких дополнительных инъекций сейчас царевич не проводил.