Блокадные девочки
Прежняя наша комната была уже занята. Началось хождение в Смольный с заявлением, чтобы дали жилплощадь. Хождение по мукам. А пока папин друг приютил — он жил на Каменном острове. Потом мама все же как-то вывернулась, сумела — получили махонькую узенькую комнатушку в бывшей дворницкой на Большой Пушкарской улице, дом 3. Понятно, не хоромы. Но и это уже было все-таки что-то, какая-то крыша над головой.
А на старом месте, в нашем старом большом доме из детворы в живых осталось совсем немного.
Тамара Ромашкина — и то лишь потому, что была эвакуирована. Марина Мариева — но она вскоре умерла. Женька Харитонов и сестра его Валя — и они вскоре тоже умерли. Все! Больше никого!..
* * *…Дома, уже накануне Дня пожилого человека я раскрыл небольшую поэтическую книжку, где на обложке значится автор — Дина Губина, и название — «И я оттуда, из блокады», и прочел стихи о памяти, о Ленинграде, о Ладожском озере, о маме…
А еще «Вальс пожилых», где есть такие строчки:
…Пожилые, пожилые,Улыбнитесь, шире круг!Вспомним годы молодые,Позабудем про недуг!Вспомним песни под гитару,Позабудем про покой,Топнем — левой, топнем — правой,Эх, тряхнем-ка стариной!..Блокадный Ленинград. Хроника
Август 1942 г.
9 августа в блокадном Ленинграде состоялось историческое исполнение ленинградскими музыкантами 7-й («Ленинградской») симфонии Дмитрия Шостаковича.
Исполком Ленинградского городского Совета разрешил с 25 августа продажу населению по августовским продовольственным карточкам в счет месячных норм по крупе:
Пшена: рабочим и ИТР — 400 граммов, служащим — 300 граммов.
Риса: детям до 12 лет — 200 граммов.
Также разрешена продажа по продовольственным карточкам:
а) всем группам населения по пол куска (200 граммов) твердого хозяйственного мыла или 300 граммов жидкого мыла;
б) всем группам населения по одному куску (100 граммов) твердого туалетного мыла или по 150 граммов жидкого мыла.
Сентябрь 1942 г.
К XXV годовщине Октябрьской революции управление по делам искусств, радиокомитет и ленинградский Союз композиторов объявили конкурс на лучшее музыкальное произведение, посвященное героической борьбе Ленинграда против немецких захватчиков.
Октябрь 1942 г.
Начались занятия в старших классах.
Ноябрь 1942 г.
С 1 ноября решением Ленинградского исполкома прекратилась массовая эвакуация. Всего с июня 1941 года из города было вывезено 1 миллион 743 тысячи человек.
Ленинградское отделение Союза архитекторов и инспекция охраны памятников объявили конкурс на проекты восстановления исторических зданий, пострадавших в дни войны.
Общая численность населения Ленинграда упала примерно до 550 тысяч человек.
Начали работать 148 школ с 65 тысячами учащихся.
Декабрь 1942 г.
Президиум ВС СССР учредил медаль «За оборону Ленинграда».
Исполком Ленинградского горсовета объявил продажу населению масла животного (сливочного) по декабрьским продовольственным карточкам: рабочим и ИТР — 200 граммов, служащим — 100 граммов, детям до 12 лет — 100 граммов, а также продажу населению по 200 граммов сухофруктов.
«Мешочек с горохом. Моей доченьке. Когда я умру…»
…Кругом привычный разноголосый студенческий шум-гам и как-то волнительно: до зимней сессии всего-ничего, а мы отыскали в главном корпусе тихое местечко, закрылись в небольшом уютном музее Медицинской академии, где работала ныне жительница блокадного Ленинграда Инна Владимировна Токарева (Турчанинова) и на фоне памятных экспонатов и бережно хранимых раритетов поговорили неспешно, душевно, откровенно:
— Я родилась в городе Ленинграде в тридцать седьмом году, а жили мы на Петроградской стороне: улица Малопосадская, дом 19, квартира 36. Даже сейчас адрес помню. Это недалеко от Петропавловской крепости и дворца Кшесинской, где когда-то с балкона выступал Ленин. Там недалеко была еще татарская мечеть.
Я родилась в семье служащих. Мама сначала была счетоводом, потом стала бухгалтером в домоуправлении. Отец — инженер, во время войны ушел на фронт в Морфлот. Дедушка руководил общепитом, а бабушка педагог, инспектор народного образования.
Жили в коммунальной квартире. Квартира большая, комнат много. Ново время войны кто-то умер, а многие разъехались. И мы остались совсем одни: я, мама, дедушка, бабушка.
Три с половиной года мне было, когда война началась. Номы так любили свой город, что не хотели его покидать. Первое время думали — скоро война кончится. Немного потерпим, и все пройдет. Хотя разговоров ходило много, что надо уезжать. Но решили пока не ехать. А потом уже совершенно невозможно было уехать. И мы остались в городе на всю войну.
В садик я не ходила — меня оставляли дома одну. Представляете: кругом бомбежки, голод.
И никого из соседей нет. Совсем одна в пустой квартире. Цифры к тому времени я немножко знала. А у нас в коридоре висел над комодом телефон. И мама мне говорила: «Ты мне звони, если будут бомбить. А сама ничего не бойся…» И вот я залезу на стул, потом на комод, потом смотрю циферки, набираю старательно пальчиком номер и кричу: «Мама, стреляют…» И мама бежит домой, подвергая себя опасности. Прибежит, и мы спускаемся в бомбоубежище. На первом этаже жили, спускаться недалеко. Там вентиляция, лампы керосиновые. И мы брали с собой «летучую мышь» — тоже керосиновая лампа, нона ручке… Но потом бомбежки стали сильные, частые, и уже и не было сил куда-то бежать. Думалось: как будет, так и будет… В ванной стояла буржуйка и несколько стульчиков. Теперь я туда пряталась, когда бомбежка.
Скоро не стало света, не стало воды, не стало транспорта… У нас были тогда печки-«голландки», топились дровами. Такие большие круглые печи — они шли до самого пятого этажа. И каждый жилец садился около своей печки и топил. Когда дров не стало — стали жечь паркет. У нас же красивые были дома, красивый паркет, изразцовые потолки. А книг сколько…
У меня дедушка по маминой линии был педагогом и преподавал в гимназии. Но его репрессировали. Он преподавал историю и географию и на обложках, на первых страницах рисовал рода войск. Цветной тушью. Наглядно показывал военную форму — какие одежды, какие мундиры были в старые времена. В том числе и в царской России. И кто-то донес, мол, этот человек приверженец царского режима. И все, решили его арестовать… Тогда он написал Крупской: «Я ни в чем не виноват. Я просто преподавал историю…» Она ответила: «Единственное, что я могу для вас сделать — дать совет. Чтобы вас не расстреляли и не посадили куда-то в тюрьму, вам придется выехать из города Ленинграда на поселение в Малую Вишеру…» Это Новгородская область, по Октябрьской железной дороге. Вот туда они и переехали — бабушка с дедушкой. Но дедушка скоро умер, а бабушка пережила всю войну. И второй мой дедушка, который оставался в Ленинграде, тоже умер от голода и болезней. А вот женщины в нашей семье оказались живучей.
Мама постоянно ходила на оборонительные сооружения. Над городом нависли дирижабли, чтобы с самолетов было сложно рассмотреть важные объекты. А напротив нашего дома был завод «Электроприбор». Его постоянно пытались бомбить. И вот однажды затрясся весь дом, такой грохот раздался. А мы уже перебрались на кухню — менее опасная сторона — там жили. Лежали на полу, на матрасиках. А в комнаты почти не ходили. И вот грохот, пыль, и аромат какой-то поплыл. Запахло, как грушевой эссенцией… Дедушка закричал: «Надевайте противогазы. Химическая тревога!..» А мама запротивилась, засомневалась: «Да не может быть…» Мы действительно слышали, что объявляли воздушную тревогу. Ее подавали сиреной. Во дворе крутилась спецмашина, и по радио говорили: «Воздушная тревога!» А если химическая тревога — то во дворе били в рельсу, и по радио тоже предупреждали: «Химическая тревога!..» На этот случай у всех были противогазы. Даже у меня был маленький противогазик, даже я знала, как его на себя натянуть, чтобы проверить дыхание. И вот мама побежала в соседнюю комнату, смотрит, а там вынесло взрывом стену и часть окна. А напротив осколок штору порвал и весь туалетный столик разнес. Вот духами и пахло…