Шоу продолжается
Прикол в том, что мы сразу согласились: один черт теперь со всех сторон полнейший облом. Поиграешь тут, когда перед тобой из красно-синего дождика вспучивается Изумрудный город. Да и изумрудная Дороти–Нэнси тоже тут как тут: водит перед лицом рукой вправо – влево, а та оставляет в воздухе яркий размазанный след, что твоя трассирующая пуля.
Не помню, кто предложил идти гулять, но возражений не было. Мысль о палеве перед соседями с Черри стрит, и даже о том, что миссис Крайстхэд наверняка кинется звонить копам, никому и в голову не пришла. Поднимаем мы гаражные ворота и высыпаем всей нашей пестрой волосатой компанией на солнышко. Улица прямо как в мюзикле про Мэри Поппинс, только еще ярче: с синей, красной и зеленой иллюминацией, что твой ночной Вегас. Идем, прикалываемся, перебрасываем друг другу фантомные шарики. Нэнси кричит: «Народ, кто со мной в Диснейлэнд?». Смотрю – и вправду: впереди каменный мост с факелами, а за ним – замок Спящей красавицы. Мы к замку, а он от нас. Я только раза с пятого воткнул, что мы бегаем туда-сюда по холму возле дома мистера Уилкинса, а вот и он сам – высунулся из окна и орет как резаный: «Вон отсюда, чертовы гомики!!! Совсем с ума посходили!!!»
Все топают куда-то дальше, а я отстаю. Под кислотой такое случается: мыслью ты уже далеко, а тело за тобой просто не поспевает. Думаешь, успел перебежать дорогу, а на самом деле лежишь себе под колесами вон того старенького форда… Не дай бог, конечно. И тут я врубаюсь, что стою на перекрестке Черри стрит и Двадцать пятой авеню, а рядом какой-то зеленый чел. То, что он зеленый – это нормально: я, наверно, и сам такой же. Тем более, он вроде как из наших – хайр, рубаха навыпуск, джинсы клеш, а в руке косяк. Только с лицом что-то стремное: сначала я подумал – глаза сверху и снизу, а посередине рот. Потом присмотрелся – физиономия как будто стекает с черепа густой резиновой пастой, а из-под нее еще одна проглядывает – поменьше. Ухмыляется в черную бороду, и говорит: «О, мир, чувак!»
Я спрашиваю: «Ты кто?» А он ржет и отвечает: «Сатана, естественно. Разве не видишь, что мы на перекрестке тусим?» Во, думаю, попал, и стою туплю. А он: «ну что, говорит, хочешь крутую партию гитары в «Неверлэнде»?» Я ему: «А не гонишь?» А он: «Нафига, брат? Ко мне, говорит, многие из ваших приходили: Хендрикс, например. А теперь на него посмотри! Красавец!» Охренеть, думаю, а самому стремно: «Это значит душу тебе, и договор кровью?» Он меня по плечу хлопает и смотрит этак ласково всеми четырьмя парами глаз: «Не парься, мол, я не такой, я же из ваших – мир, любовь, чувак! Нафига мне твоя душа? я сам против войны во Вьетнаме и за то, чтобы все было в кайф. Просто говори: хочешь или не хочешь?» Еще бы я не хотел! Киваю ему, а он: «на, мол, пыхни». И косяк мне протягивает…
Что было потом, я помню фигово. Как будто вырубило меня, что твой комбик. Помню только, под вечер мы в полном составе погрузились в кадиллак папаши Дуга и поехали на студию, а Лэнни всю дорогу повторял: «Народ, ущипните меня за задницу, это бомба!»
***
Кстати, ровно через неделю бандероль с нашей пластинкой вернулась обратно. С пометкой, что по указанному адресу никакой Питер Фэйк в Беверли Хиллз не проживает.
***
– Майк, ты понимаешь, что для того, чтобы поменять хоть одну позицию в Топ-500 нужна не просто особая причина, а экстраординарная? – спросил главный.
– Джефри, можно подумать, ты меня плохо знаешь.
Разговор происходил в октябре 20… года в офисе одного из солиднейших музыкальных журналов.
– Ладно, выкладывай, что у тебя там.
– Собственно, вот. – Майк протянул главному диск-сорокапятку в конверте из крафт-бумаги. Мой приятель недавно купил дом в Калифорнии и обнаружил на чердаке целый склад винтажного винила. Лет шестьдесят назад там была студия.
– Холмы и долины!? – главный, наконец, обратил внимание на этикетку. – Народная песня в исполнении Люси Литлбёрд? Майк, ты рехнулся?
– Переверни.
Главный недоверчиво перевернул диск и прочел: «Рок-группа «Спаржа восприятия»: «Неверлэнд». Сл. Д. Санчес, муз. Дж. Хамбэкер».
– Гаражный рок?
– Вроде того. Вот, я оцифровал, – Майк протянул ему флэшку. – Слушай.
– Окей, – вздохнул главный. Без особого энтузиазма подсоединил флешку к компьютеру… Ровно четыре минуты спустя он сказал:
– Проваливай, Майк, мне надо подумать.
– Само собой, Джефри. – Таким своего шефа журналист, кажется, еще никогда не видел. То, что он был не в себе – пожалуй, слишком мягко сказано…
Минуты три главный сидел неподвижно, обхватив голову руками, а потом отыскал в компьютере файл «500 лучших рок-песен всех времен и народов». Открыл его и долго смотрел на самую первую строчку: «1. Боб Дилан: «Like a Rolling Stone»». Наконец, стер ее и напечатал: «1. Спаржа восприятия: «Neverland»».
13 янв. 2018
ШОУ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Свет боковых прожекторов и белых плафонов рампы слегка резал глаза. Сзади были плюшевые пунцовые кулисы и ламбрекен с золотыми кистями. Впереди – черный провал, насыщенный электричеством. Разглядеть хоть что-то перед собой она не могла, но знала: эта многоглазая темнота внимательно следит за ней. Ловит каждое ее слово. Каждое движение. Вера – девушка лет двадцати, с жестким ежиком черных волос на голове, в белой майке с надписью «I don’t know», в кедах и вытертых до дыр джинсах, стояла на залитой огнями эстраде. Она читала стихи:
Вверх-вниз. Это декаданс. Карниз. Небу реверанс.
Добрый Паяц с Коломбиной в желтом софите луны
Танцуют танго. Они вновь влюблены.
Это сильней кокаина. Это проклятье весны,
Мой бледный ангел!
Их цирк давеча сгорел. Никто в нем не уцелел.
Это покончил с собою злой неврастеник Пьеро,
Любивший пиво и унылый пост-рок,
Считавший ее женою… О, как же все это нескро-
мно и некрасиво!
Никто их не отпоет. На гроб слезы не прольет.
Только серебряный пудель будет скулить при луне
И это танго словно крик о весне –
Им утешением будет в адском веселом огне,
Мой бледный ангел!
Вера замолчала. Поклонилась. В ту же секунду электрический сумрак перед ней взорвался грохотом аплодисментов: как будто кто-то нажал кнопку и включил аудиозапись. Мигнув тусклыми угольками, плафоны в зале начали медленно наливаться желтоватым светом. Из темноты выплывали смазанные пятна лиц, фигур, и скоро девушка увидела их. Зрители сидели за круглыми столиками. Мужчины были во фраках и цилиндрах, женщины в вечерних платьях. Белели пластроны, сверкали бриллиантовые колье, переливались разноцветные боа и плюмажи. Публика курила сигары, сигареты в длинных тонких мундштуках, пила коньяк и шампанское. Кроме любви к стилю ретро, у всех этих людей было и еще кое-что общее: возраст. Вере показалось, что каждому из них на вид не меньше тридцати, но не больше сорока.
– Браво! – слышалось со всех сторон. – Браво, Вера!
– Не правда ли, она далеко пойдет?
– Да, она подает большие надежды!
– А по мне, так полная нелепица и дурной тон. Как, впрочем, и ее манера одеваться!
– С чего вы это взяли? Времена же меняются! Долой предрассудки!
– Хотите сказать, и у нас?..
– Вера, идите сюда! – помахал цилиндром тощий как скелет, белогрудый красавец с тонкими усиками. Он кого-то напоминал девушке. Не-то киноактера тридцатых годов, не-то прапрадедушку из семейного альбома. Она кивнула и спустилась с эстрады в зал.
– Добро пожаловать в наш закрытый поэтический клуб, – широко улыбнулся тощий франт, обнажив два ряда безукоризненных белых зубов. – Надеюсь, вы будете заглядывать к нам почаще.
– По-моему, это не от меня зависит, – начала Вера и вдруг с удивлением вспомнила, что ни разу в жизни не писала стихов. – Кстати, почему вы называете меня Верой? Я… –