Икосаэдр 2.0 (СИ)
— Угу, я бы тоже,– неожиданно для себя заявил Егорыч.
— Так давай познакомимся с ней! — Саркис толкнул товарища в плечо. — Чего ждать?
— Не могу.
— Ты что, своей Василисе не изменял ни разу?
— Было один раз, по молодости. Когда старшей беременная была. Стыдно до сих пор.
— И что, на вахтах ни разу?
— Ни-ни.
— Ну ты герой. Правильно я делаю, что не женюсь.
— Научи, как?
— Ну, начать можно с простого. Девушка! — Саркис подозвал официантку. — Будьте любезны, два вот этих вот кофе, два круассана и ваш ник на салфетке.
Официантка записала заказ и смущённо улыбнулась:
— Простите, я последнее не могу,– акцент был явно западный.
— Ну почему?
— Мне начальство запрещает.
— Ну хотя бы телефончик? Хотя бы намёк?
Официантка ещё раз улыбнулась и исчезла в глубинах кафе. Егорыч рассмеялся.
— Что, и на старуху бывает проруха?
— Ты погоди. Сейчас она вернётся с кофе, за это время всё обдумает, и…
Когда кофе был выпит, и Саркис оплачивал счёт, девушка протараторила:
— Магдалена, апрель две тысяча двадцать третьего. Если найдёте, то…
После чего густо покраснела и убежала, забыв на столе платёжный терминал. Саркис выразительно посмотрел на Егорыча.
— Учись!
* * *
От Сургут-Юганска до вахтного посёлка летели в ночь на рейсовом «конверте»– всепогодном конвертоплане Ми-64. Пришедшие на смену Ми-8, универсальные и экономные машины наводнили российский север. Из посёлка, являвшегося центром производственного сектора, пассажирские и грузовые «конверты» трижды в сутки летали в ближайший Уренгой, один раз в Салехард и один раз в двое суток в Сургут-Юганск.
Плодоносный русский север, за исключением городов и заповедных мест, был уже давно выведен из-под управления регионов и переведён на режим конкурсного пользования. Вместо субъектов федерации и районов теперь тут было три сотни производственных секторов, каждый из которых сдавался в аренду на несколько лет одной из девяти крупных промышленных корпораций — нефтегазовых или рудных.
Погода, несмотря на глобальное потепление, не радовала — дождь с градом бил по иллюминатору с такой силой, что было слышно даже через гул винтов. Где-то в середине трёхчасового пути Саркис хлопнул по плечу задремавшего Егорыча и крикнул в ухо:
— Смотри, войско Газтэка!
Егорыч наклонился к иллюминатору.
Внизу, на запорошенных мокрым снегом полях, подсвеченных холодным серебристым светом светодиодных ламп, кипела механическая жизнь. Огромные стальные телеса с мачтами и туловищами промблоков, втянув роторные лебёдки и волоча по лесотундре хвосты кабелей и труб, шагали на огромных ногах по болотистой грязи. Установок было два десятка, они настойчиво отмеряли свои метры, готовясь вонзить своё жало, словно комары, вынюхивающие наиболее вкусную жилу на руке. Вдали, у оставшейся не вырубленной лесополосы, притаилось громоздкое тело сверкающей распределительной станции, похожей на матку термитов. Туда по трубам текла чёрная кровь и оттуда же поступало электричество и нервные сигналы управления.
Что-то подобное было и в секторе Егорыча, но тут…
— Газтэк? Здесь же сургутские стояли?
— Ага, они. Выкупили аренду сектора. Две недели старые буровые вывозили, а сами за неделю развернулись.
— Ты бы хотел на таких работать? — спросил Егорыч.
— А что там работать? Автоматика! На весь сектор десяток человек для монтажа выгоняют, а потом один оператор за всем следит. Это мы тут по старинке, по два оператора на буровую, а они…
— Слышал что-то такое. Японская разработка? Поди и вообще без людей могут обойтись?
— Ага. И порт у них автоматический. Случись ядерная война, они так и продолжат газ по трубам гнать.
Егорыч кивнул и задремал снова. Снилось что-то мрачное и эротическое про жену, с буровыми роботами, зависшими над ней, откровенными платьями и грязью.
Двухкомнатный номер жилблока встретил запахом сырости и привычным беспорядком. Больше за остаток ночи спать не вышло — сначала коллеги сушили комнаты тепловой пушкой, потом разговаривали за жизнь. Саркис рассказывал про многочисленную родню из своего Сочи, Егорыч — про детей и то, как провёл летний месяц — в бесконечном строительстве дачи и мелких халтурах в родном Златоусте. В конце беседы вернулись к разговору о ссоре и женщинах.
— Я тебе говорю — найди себе фронтовую жену. Сколько ещё тебе тут предстоит лет пахать, мужик ты не старый, и для организма полезно, и настроение улучшишь.
— Может ты и прав… — кивнул Егорыч, но в душе всё ещё оставались сомнения.
Утром они с Саркисом отметились у начальника участка, получили инструктаж и указание сходить в медблок. К небольшому удивлению коллег, у них взяли анализы. После медблока пересеклись и поговорили со сменщиками, которые уезжали в отпуск. Те объяснили причину сдачи анализов и рассказали мрачную историю — оказалось, одна из соседних буровых полмесяца назад вышла из строя по вине спятившего оператора. Говорят, пришёл после выходного не то пьяный, не то под наркотой, и давай ходить по кустам, оборудование сшибать. Историю тогда замяли, чтобы конкуренты не услышали, оператора уволили в тот же день, а весь приезжающий персонал велели проверить.
Потом Егорыча, Саркиса и ещё два звена погрузили на неубиваемую «буханку» и повезли через мансийские грязи к участку. Путь занимал сорок минут. Только в дороге Егорыч вспомнил и решил позвонить домашним о том, что добрался нормально. Жене звонить не стал, позвонил старшей — она оказалась на занятиях, ответила коротко и сказала, что слышала про скандал и осуждает.
Это, конечно, немного испортило настроение, но состояние было вполне бодрое, боевое.
Родной УБШР номер 11У — Установка Буровая Шагающая Роботизированная — встретила хозяев на самой окраине участка. В полукилометре виднелся берег Обской губы, отгорженный от разработок редкой ещё лесополосой. Тридцать лет назад никто бы и не подумал, что сосны можно высаживать на месте бывшей тундры, но климат менялся быстро и необратимо. Деревья скрывали батарею береговой артиллерии и корпуса портативного завода-порта сжиженного газа, из которого раз в несколько дней отплывал танкер. Вдалеке, если залезть на верхушку мачты, можно было разглядеть Карское море с точками морских буровых и ракетных оборонительных платформ. Это был уже чужой сектор, неведомые Егорычу края.
Егорыч привычно хлопнул робота по массивной ноге, запрыгнул на лесенку, провёл электронным ключом и сунул палец в сканер отпечатков. «Спасибо»,– ответила женским голосом система безопасности, и дверь в кабину открылась.
* * *
Дежурный ночной оператор, Юрий, потянулся в кресле, пожал руку. Работа буровой не прекращалась и ночью, но сложных операций вроде переезда и установок насосов не производилось. Ночные вахтовики работали посменно и с большим промежутком на отдых.
— Всё штатно?
— Штатно. Трёшку за ночь прошли.
Егорыч упал в знакомое, почти родное кресло, авторизовался паролем и ключом, нацепил очки допреальности, и таймер вахтовых часов начал свой отчёт.
Минуты стали складываться в часы, часы в смены. Сотни метров в час складывались в десятки кустов и сотни километров за неделю. Раз в несколько дней машина поднимала лебёдку и шагала к новому месту скважины, оставляя после себя тонны шлама, гектары изрытой и исхоженной земли и килограммы выкуренных операторами сигарет и чайных пакетиков.
Приближение первого выходного, как это всегда бывает, Егорыч не заметил. За смену они с Саркисом общением не по работе не злоупотребляли. На обед, перекусы и перекуры ходили по очереди. В основном — слушали музыку, Егорыч по радио, а Саркис — свой тяжеляк в наушниках, со старенького смартфона. Все их диалоги получались примерно следующими:
— Посмотри блок очистки, чего он там?
— Угу.
Или:
— Переключу на второй ёмкостной насос?