Терзаемый (ЛП)

Вогнав руку ему в рот, я сжимаю язык и вырываю его. Кровь забрызгивает меня, и я не могу не насладиться той силой, что несётся по моим венам.
Крики остальных разрывают воздух, когда они бросаются наутёк, пытаясь сбежать.
От меня не убежать. Не сегодня.
Я отпускаю его, и он с глухим ударом падает на землю. Бросаю оторванный язык рядом с ним, а затем встречаюсь взглядом с бородатым ублюдком. Его глаза расширяются, когда он понимает: он следующий.
  
Бородатый разворачивается, чтобы бежать, но я материализуюсь прямо перед ним, и он врезается в меня. Не давая ему даже секунды на мольбы, я сжимаю обе руки у него на шее и вырываю голову прямо с плеч.
Ярость ослепляет меня, лишая всякого рассудка. Они причинили ей боль. Они, мать их, причинили ей боль. Теперь я сделаю то же самое.
Кодекс Жнецов запрещает жнецам причинять вред людям, и я знаю, что после этого пути назад не будет. Но никто не смеет тронуть её и думать, что ему это сойдёт с рук.
Месть охренительно сладка.
Я перевожу взгляд на двух последних трусов, бегущих по улице и орущих о помощи. Зловещая улыбка растягивается на моих губах, когда мои тени настигают их, обвиваются вокруг горла, обрывая крики, и тащат обратно.
Их перепуганные взгляды впиваются в меня, когда их бросают к моим ногам.
Я одариваю их хищной улыбкой:
— Тц-к. Я ещё не закончил.
Ритмичное бип… бип… бип… — первое, что я слышу. Потом приходит шипение воздуха, словно гигантский Дарт Вейдер навсегда застрял в режиме вдоха.
Веки тяжёлые, будто к ним приклеили свинцовые грузики. Я заставляю себя открыть глаза, моргаю, щурясь от жёсткого, стерильного света. Белое. Всё белое. Белые стены, белые простыни, белый потолок, который кажется километрах в десяти.
И тут я слышу мягкий голос, пропитанный тревогой:
— Лили? Милая, ты меня слышишь?
Голова плывёт. Будто внутри набили вату. Я поворачиваюсь… или, по крайней мере, пытаюсь, и вижу маму. На её лице морщины, которых я не помню, а глаза покрасневшие. Она выглядит измотанной. Рядом сидит Ханна, вся на нервах, вытирает слёзы со щёк.
— Мам? — голос хрипит, едва слышно.
— Ох, солнышко! — она тянется к моей руке. — Ты очнулась!
— Что… где я? Что случилось? — я слабо сжимаю её пальцы.
Её улыбка дрожит.
— Ты в больнице, милая. Что-нибудь помнишь?
Я лихорадочно копаюсь в голове, но это похоже на попытку ухватить дым. Ничего. Пустота. В груди поднимается паника.
— Нет. Я… нет.
— Полиция считает, что на тебя напали, — мамино лицо становится ещё тревожнее.
Напали? Дыхание перехватывает. Сердце начинает колотиться о рёбра. Кто? Зачем?
— Напали? — шепчу я, и слово на вкус словно пепел. — Но… я ничего не помню. Вообще ничего.
Она снова сжимает мою руку.
— Всё хорошо, милая. Врачи сказали, что из-за травмы возможна потеря памяти. Они внимательно наблюдают за тобой. Постарайся расслабиться.
Расслабиться? Как, мать его, я могу расслабиться, если не знаю, кто хотел причинить мне боль? Если я не могу вспомнить даже сам момент нападения?
— Сколько я тут? — спрашиваю дрожащим голосом.
Мама вздыхает, взгляд смягчается.
— Четыре дня, дорогая. Ты потеряла много крови. Очень много.
Четыре дня? Четыре дня моей жизни исчезли, и вместо них — пустота. Четыре дня, когда кто-то где-то пытался меня убить. Ну, судя по всему… пытался и почти сделал. Всё тело ломит так, что я едва могу шевелиться.
Писк аппаратов вдруг кажется громче, настойчивее, как постоянное напоминание о моей уязвимости. Я заперта в белой комнате, среди этих сигналов и запаха антисептика, с пугающей дырой там, где должны быть воспоминания.
— Я сейчас вернусь. Скажу врачам, что ты проснулась, хорошо? — говорит мама, быстро улыбается и выходит.
Погодите-ка… Футбольный матч был четыре дня назад. Последнее, что я помню, — как поругалась с Остином и пошла домой. А потом… ничего.
— Прости, что меня не было рядом! Я должна была быть, должна была тебя дождаться. Но я увидела, что ты разговариваешь с Остином, а Джейсон сказал, что, может, вы разберётесь со своим дерьмом и тот тебя подвезёт… — тараторит Ханна, но я останавливаю её, беря за руку.
— Эй, хватит. Это не твоя вина. А моя. Мне не стоило идти одной посреди ночи, — успокаиваю её, выдавливая улыбку.
Она кивает, слёзы всё ещё катятся, и крепче сжимает мою ладонь.
— Я схожу за кофе. Тебе принести что-нибудь?
— Что-нибудь сладкое. Мне срочно нужен сахар, — говорю я, и она фыркает со смешком, встаёт и идёт к двери.
Я долго выдыхаю, когда она уходит, пытаясь осознать, в какой ебанутой ситуации я оказалась.
— Не против, если я вторгнусь в твои мысли? — внезапно раздаётся глубокий голос из угла у моей кровати, и я вздрагиваю.
Я смотрю на него, одновременно растерянная и почему-то с облегчением.
— Векс?
— Привет, дорогая. Как ты?
Я нервно смеюсь.
— Как будто меня поездом переехало, если честно.
Он тихо смеётся. Настоящий смех, от которого мне становится тепло внутри. Он отталкивается от стены и подходит ко мне, двигаясь плавно, почти бесшумно, и берёт мою руку.
— Рада тебя видеть, — выдавливаю я, сжимая его пальцы.
И вопрос, который я держала в себе, вырывается сам:
— Где ты был? Я не видела тебя больше недели.
Его лицо темнеет, юмор исчезает, как дым. Векс отпускает мою руку и проходит к изножью кровати, поворачиваясь ко мне спиной.
— Это сложно. Арк-жнецы… они заставили меня прекратить контакт. Любой контакт. Мне нельзя приближаться к тебе.
— Почему? — спрашиваю почти шёпотом.
Он оборачивается. В его глазах отчаяние, которого я раньше не видела.
— Это не важно. Важно то, что сейчас я здесь.
— Но если тебе нельзя ко мне, тогда почему ты здесь?
Он медлит, проводит рукой по и без того взъерошенным волосам.
— Я… я не могу вернуться, Лили. Я сделал кое-что плохое. Очень плохое. Они придут за мной. Знаю, что придут.
Сердце громко бьётся в груди.
— Что ты сделал, Векс?
Он смотрит на меня умоляюще.
— Не могу тебе сказать. Просто знай: мне пришлось. А быть здесь, с тобой… это единственное, что теперь кажется правильным.
Я снова тянусь к его руке, и он тут же сжимает её.
— Хорошо, — говорю я, и голос уже крепче. — Ладно. Они идут за тобой? Значит, будем разбираться. Вместе.
Он сжимает мою руку сильнее. В серебре его глаз вспыхивает искра надежды.
— Вместе, — повторяет он.
Мне пришлось остаться в больнице ещё на два дня для дальнейшего наблюдения. Полиция тоже приходила и задавала кучу вопросов о том, что со мной случилось. Но я не смогла ответить ни на один. Я чувствую себя такой беспомощной. Осквернённой.
Моё тело было в синяках и болело, но я чувствовала и боль там, внизу, и это заставило меня понять, что немыслимое вполне могло произойти. Наверное, хорошо, что я ничего не помню.
С тех пор как меня выписали, Векс всё время со мной. Он не может вернуться… домой, полагаю. Поначалу было немного неловко. Он не спит, просто лежит со мной в кровати всю ночь и смотрит, как я сплю.
И это не так жутко, как может показаться. С ним я чувствую себя в безопасности. Будто весь мир может рухнуть, а мне всё равно будет хорошо — лишь бы он был рядом.
— Всё в порядке? — спрашивает он, наматывая прядь моих волос на палец.
Я улыбаюсь и киваю.
  
Он не отрывает от меня взгляда, словно что-то ищет.
— О чём ты думаешь?
Я ухмыляюсь, чувствуя, как лицо начинает гореть.
— Разве ты не можешь просто… залезть мне в голову и узнать? — спрашиваю со смешком.
Его улыбка становится шире, и он качает головой.
— Ну, могу. Пробую новую штуку — больше не вторгаться в твоё личное пространство. Пока получается неплохо, и я не хочу всё испортить сейчас.