Это место лучше обходить стороной (ЛП)

Украл ли Петух «идею Элли»? Элли полагала, что да. В глубине души Петух был нахлебником и губкой.
Отдавала ли она слишком много себя за слишком дешево? Элли подозревала и это. Но ужасная правда была в том, что драгоценны они или нет, идеи были частью ее самой, а она не очень-то хотела никакую часть себя. Она хотела Петуха. Частично из-за тела Петуха; тело Петуха ей очень нравилось. Но больше того, ей нравилось, как работает мир, когда она с Петухом. Элли никогда не была той миловидной мордашкой, которой наливают бесплатные напитки или пропускают без очереди — но Петух был таким. Официанты и официантки не включали позиции в их счет. Арендодатели делали поблажки. Копы отпускали с предупреждением. Двери открывались перед Петухом с его искрящимся шармом, теплым южным говорком и бессмысленной болтовней о его последней «инсталляции», «проекте» или «ивенте». Петух был достаточно красив, чтобы что-то сделать с ее идеями, а она — нет. Лучше позволить золотому мальчику стащить их и потом ехать на его хвосте, чем позволить им сгнить в ее голове.
  
Иронично, но несмотря ни на что, Петух, казалось, имел честное сердце. Он не просто слепил «Это место лучше обходить стороной» и почил на лаврах: со временем он постепенно заменил безликие копипастнутые фотки с Flickr на настоящие оригинальные снимки. Он «одолжил» дорогенькую компактную цифровую камеру формата Four Thirds у какого-то влюбленного простака и начал таскаться за Элли и ее дружками-гранжами в их урбан-экспедициях по крышам и тоннелям.
Были ли эти фотографии хороши? Наверное, нет. Даже Элли видела, что композиция была ничем не выдающимся, а Петух был безнадежно неумел с программами для редактирования.
Но его снимки были честными: они показывали вещь, которую он видел, так, как он ее видел, и как таковые передавали сущностный ужас рукотворных пространств, лишенных своих людей. Сама Элли не чувствовала этого ужаса — ей нравились слегка сырые, затененные места, где тебя в основном оставляют в покое. Но она наблюдала за людьми, бродившими по инсталляции Петуха, и видела, что для большинства нормальных людей они чувствовали то же, что и Петух, когда робко следовал за Элли и гранжами: ужас от пребывания в месте настолько забытом, что даже Бог перестал утруждать себя наблюдением за тем, что там может твориться.
Петух сделал вид, что взвешивает перспективы заброшенной церкви в лощине. — Думаешь, сможешь ее открыть, Забавный Кролик?
Элли сомневалась, что там вообще остались двери. — Думаю, справлюсь, — сказала она.
Без единого слова Петух поднырнул своим «Катящимся Дворцом» к съезду с трассы.
Спуск к церкви занял дольше, чем ожидала Элли. Изрезанная, задушенная деревьями топография Западной Вирджинии обманчива: маленький журчащий ручей казался прямо у дороги — пока не поднимаешься на гребень и не видишь, что между тобой и ним лежит глубокая промоина; то, что для птицы на крыле было бы двухминутным полетом, превращалось в часовую поездку, ползущую по серпантинам с осыпающимися краями. Между тем, лачуга, казавшаяся запрятанной даааалеко в лесу, могла оказаться шатко стоящей прямо у дороги, так близко, что можно хлопнуть по обшивке, даже не высовываясь из окна.
Они спускались в лощину, протискиваясь меж известняковых плит и разваливающихся крутых поворотов, и прибыли на засыпанную листьями грунтовую площадку у церкви.
— Вот церковь, — пропел Петух, плавно ставя машину на парковку. Элли выпрыгнула. — Вот шпиль! Открой двери, — он напевал со двора. — А вот и прихожане.
Церковь была в лучшем состоянии, чем ожидала Элли. Она сильно потрясла двери. Они были старые и щербатые, но крепкие. Элли изучила дверной замок. — Я всегда ненавидела этот детский стишок, — сказала она рассеянно.
Петух поднял свою дорогую компактную цифровую камеру и щелкнул сломанный крест, снятый в голландском угле на фоне низкого одеяла облаков и цепких верхушек деревьев. — Потому что он не для жидов? — спросил он.
— Нет, — фыркнула Элли, хотя, как только Петух это произнес, она сразу осознала, что правда — Да. Ее всегда застигало врасплох, когда Петух делал такое: упаковывал какую-то глубокую проницательность в такие тупые слова. Он был как красавец-деревенщина Опра.
Но дело было не только в этом. Разве сам стишок и сопровождающие его жесты не были от природы жуткими? Переплетенная из суставов крыша святилища. Двигающийся шпиль, собирающийся изнутри. Высокие костяные столбы-двери. И, боже, прихожане были безликими, безрукими, извивающимися червями, свисающими с потолка.
— Думаю, для жидов он тоже подходит, — продолжал Петух. — Смотри, — позвал он.
Она оглянулась и увидела, что он переплел пальцы, камера болталась на ремешке у его локтя. — Вот тут у нас... — Петух запнулся, порывшись в голове. — ... синагога, — он сложил указательные пальцы домиком, — а вот шпиль; открой двери...
— В синагогах нет шпилей, — сказала Элли, ненавидя, что это прозвучало, как дутая губа.
— Если нет шпиля, — спросил Петух, — тогда где у них колокола?
Элли наконец по-настоящему посмотрела на него. Он не шутил. — Господи, Петух, у нас и церковных колоколов-то нет.
Петух кивнул. — Понимаю твою проблему, Забавный Кролик: нет шпиля — нет прихожан. — Он пошевелил прихожанами, молящимися в его развернутой церкви из пальцев. — А прихожане-то нужны, а то на кой чёрт тогда эти пальцы?
Элли прищурилась на него. — Тебе повезло, что ты красивый, Петух.
Он кивнул с улыбкой. — Это несомненно, мисс Флейшерман.
Автомобильные ключи, пристегнутые к его ремню, позвякивали, как шпоры ковбоя, когда Петух поднялся на покосившееся крыльцо. Он приложил ладонь к узкому окну вдоль левой стороны дверной коробки и заглянул внутрь.
— Вот церковь... — повторил Петух под нос, идеальный завиток его светлого чёлка едва касался хрупкого, грязного оконного стекла. Он нахмурился, не в силах разглядеть что-либо за бликом на стекле, за которым была тьма. — Вот шпиль...
Элли вернула внимание к дешевому замку, запиравшему облупившиеся двойные двери заброшенной церкви. Она занималась locksport еще в подготовительной школе и сразу узнала этот замок: стандартный врезной замок-защелку Kwikset 1950-х годов. Она была уверена, что сможет его вскрыть бамп-ключом или гребенкой, может, даже манипулятором — если бы у нее были инструменты, которых у нее не было.
Элли проверила карманы своей старой джинсовой куртки в надежде найти шпильку или скрепку.
Будь церковь на обычном городском квартале, она, наверное, смогла бы раздобыть что-нибудь, чтобы справиться с замком. Однажды, еще в Чикаго, она проникла в старое заброшенное школьное здание, используя щетинку от уличного пылесоса, найденную в сточной канаве, сломанную пополам и зазубренную пилочкой с маникюрных кусачек. Этот трюк закрепил ее репутацию этакого урбан-эксплорера-Гудини среди студентов-художников и панков, с которыми она тусовалась, включая Петуха.
— ... открой двери... — снова напел Петух, затуманив мутное стекло узкого бокового окна. Он протер стекло потертым обшлагом своего забрызганного отбеливателем фланелевой рубашки, приложил ладони к стеклу и снова попытался заглянуть. — ... а вот и прихожане... — Он рассеянно вздохнул, поднося камеру к окну и включая ее большим пальцем. Он прижал носок объектива к стеклу и начал возиться с настройками, усиливая изображение на маленьком жидкокристаллическом видоискателе, повышая доступный свет, чтобы получить хоть какое-то представление о внутреннем пространстве, предположила Элли.
  
Она побрела обратно к машине, осматривая грунтовую площадку в поисках обрывка проволоки для тюкования или автомобильного дворника. Ничего. Она порылась в «Капризе» Петуха. Бардачок изверг кучу салфеток из фастфуда, отвертку с храповым механизмом, черную пластмассовую расческу, одинокую палочку для еды — ничего полезного. Она остановилась, когда наткнулась на запечатанную с завода картонную коробку: