Когда умру, я стану снегом
Лишь через полчаса, кое-как приведя себя в порядок, вернулась на кухню, где встретила понимающий взгляд поварихи тетки Зои. Она уже поджидала ее в раздевалке. Обняла. А Людка разрыдалась. Потому что еще там, в туалете, поняла, что ничему не быть. Что не вытянут, не справятся. Татарочка Зоя шептала какую-то молитву, успокаивала. Потом попросила минутку. Накарябала на салфетке адрес и сунула Людке в руку.
" Сходи. Там укол поставят. Все быстро случится. Не тяни, а то не поможет. Потом еще хуже. Сегодня я отпрошу тебя, скажу, что заболела. Иди, кызым, не тяни…"
20
Из здания столовой вышла сама не своя. Гул в ушах не давал сосредоточиться. Все плыло перед глазами. Села на скамейку. Закусила палец до крови, чтобы не закричать от отчаяния. Ведь это ее первый… Как же так…
Копила денег на подарок мужу к дню рождения в августе. Наверное, это тоже подарок? Не обременять…
Накарябанный на листочке адрес нашла сразу. Частный дом на отшибе Заречной. Еще недавно она ходила на эту улицу подрабатывать в теплицах. А сейчас идет…
Господа молила дать сил. И терпения. Но все оказалось совсем не страшно. Военный медик в отставке принял ее сразу, вежливо обо всем расспросил, смерил давление, осмотрел на кушетке. Дал свое согласие на проведение процедуры.
Из специального металлического бокса достал простерилизованный стеклянный шприц и иглу, аккуратно ввел лекарство в вену. Через полчаса, убедившись, что с пациенткой все в порядке, отпустил ее домой.
Скрутило к вечеру. Как-будто с несварением. Час просидела в туалете, рыдая. Потом подложила тряпок вместо нижнего белья, прилегла на кровать и уснула.
Что-то душило. Или слезы, или руки дяденьки Николая. Сестренки жалобно смотрели на нее и плакали, таща за подол. Мать валялась пьяная, в разорванном платье с ножом в животе… Хотелось очнуться, но не получалось. Было страшно, и тогда она стала звать Игоря. И тут же почувствовала его прохладную руку у себя на лбу.
" Потерпи, Люда, скорую я уже вызвал…"
Чистили. Вытравливали воспаление антибиотиками. Неделю держалась температура. Грозились сделать операцию повторно, если не станет легче. Молилась, просила прощения, просила помочь выздороветь, и она больше никогда, ни-ни…
Потом стало легче. Телу, не душе.
Домой вернулась побитой собакой. Муж, даже если что-то и понял, ничего не сказал. Наступили привычные серые будни.
Диплом Игорь получил, а остальных стали распределять по другим учебным заведениям. Люде повезло, она со своими хорошими оценками смогла перевестись в педучилище. Наверное, Бог ее простил и дал шанс.
21
По ухабистой дороге укачало. Как задремала, не поняла сама. Лишь изредка чувствовала, как на ней заботливо поправляют покрывало. Путь занял чуть больше времени, но что-то подсказывало, что это просто водитель не слишком торопился. Как он догадался о том, что она проснулась, не понятно. Разве что к дыханию прислушивался?
– Чаю будете? Еще бутерброды горячие есть. У меня термобокс хороший, тепло держит.
Голос какой. Глубокий, с хрипотцой, заботливые нотки пробирают до самого сердца. Ей бы влюбиться лет эдак тридцать назад, до одури, по-настоящему, чтобы не тянулся за ней всю жизнь шлейф одичалой беглянки, несчастной бабенки, на которую без слез не взглянешь. Вот тогда бы, да… Отдалась бы всей душой, без остатка. Не сейчас. Теперь уже ни к чему. Так только, тешиться украдкой, наслаждаться его тайной симпатией. Да и что уж говорить, ласковое слово и кошке приятно.
– Буду. А вы что же…
– И я с вами, за компанию. Можно?
Остановился, но мотор не заглушил. Достал рюкзачок, из него – контейнер с бутербродами. С расплавленным сыром, домашним копченым мясом, хрустящим домашним хлебом. Вкусно-то как. Сто лет такой еды не ела. Хорошая хозяйка у Рыжего. Подумала и тут же поперхнулась. Вот и правда, старая дура. Ну не сам же он все это готовил…
Чаю протянул. В чистой белой пластиковой кружке. Вот и еще одно подтверждение – разве у мужчины может быть такая белоснежная посуда?
Ком в горле стоял и не помог даже сладкий чай. Еще чуть-чуть и начнут стучать проклятые молоточки в висках. Так всегда, от волнения.
– Это кабан копченый. По осени охотился. А сыр сестра делает вкусный. Я так не умею. Хлеб вот пеку, научился за столько лет. А сыр – нет. Да и корову я думаю продать. Через месяц отелится, теленка оставлю, а Марту продам. Не съедаю я один столько молока, а сбывать молочное тут особо не кому. Лучше вот у вас покупать буду. Продадите ведь?
– Продам.
Сейчас кажется, что сама себя удивила. Своей дурацкой радостной улыбкой. Краем глаза ухватила ответную, на лице Петра. Господи, стыд-то какой.
22
Учиться в педагогическом было не в пример тяжелее, да и занятия шли практически до самого вечера. Кроме основной программы ей приходилось наверстывать упущенное по тем предметам, что она не изучала. О подработке в столовой не могло быть и речи. Игорь устроился в хорошую организацию по распределению. Работать приходилось по вахтам, но зато ездить недалеко. Платили немного, жить было туго.
Люда научилась предохраняться. Теперь ошибок быть не могло. С ребенком им не выжить.
Училась. Все время грызла гранит науки, не жалея себя. Понимала, что это единственный шанс выбиться в люди, работать на хорошей должности.
Известия о матери пришли в зимние каникулы. Сгорела в квартире. Пьяная, якобы уснула с сигаретой. Девчонок успели вынести, откачать. Ее – нет.
На похороны Люда, конечно, опоздала. Малышек забрали в детдом. Квартиру, выданную по найму от железной дороги, забрали. Прав на нее Люда никаких не имела. Порвалась последняя ниточка, связывающая с прошлым.
Уже весной съездила на Родительское на кладбище. Постояла над куцей могилой с окрашенным в синий цвет деревянным крестом.
Поплакала. Отрубила…
Девчонок было жаль. Но ведь главное, сестры живы. А там, возможно, дальнейшая судьба будет к ним милостива. Она будет молиться за них. Крепко, со всей душой, как и за своего малыша…
***
Запах больницы, насквозь пропитавший стены. Внимательные взгляды. Приветливые улыбки, спрятанные под белоснежными масками. Очереди, от которых в больших городах уже не осталось и помина. Но не здесь, не в глубинке. Тут все, как и прежде. «Кто последний?»
Снова молоденький врач. Долго изучает медицинскую книжку. Роется в справочниках. Задает вопросы в поисковой строке всемирной сети.
Время идет. Тикает. Вбивается каждым ударом в виски. Нервничает народ за дверью. Вердикт:
– Комиссию заново надо проходить. Так не имею права такие препараты выписать. Но аналоги, заменяющие, могу. Они и дешевле. Но и помогают хуже. Хотя вам же только главное – обезболить… Рецепты выпишу, с учетом курса лечения – до марта. Потом, если нужно будет, приедете еще раз. Тогда, возможно, решим вопрос о комиссии. Анализы вот сдайте. На ЭКГ направление. Ко мне завтра можете не приходить. Рецепт я уже сейчас дам. А, если вдруг станет хуже, и сами не сможете обойтись без нужных лекарств, вызывайте скорую.
Да, вызовет. В тайгу. Идти бы ему к черту с анализами. Нужна только эта дурацкая бумажка с печатью. И аптека. А остальное уже, действительно, не важно.
Городок маленький, три шага вправо, два влево. Вокзал здесь явно бóльшая достопримечательность, чем Ленин на площади возле пошарпанной администрации. Тошнит от всего этого убожества. От людей, тащащих с магазинов огромные, набитые сумки с логотипами "М". От безликих домов. От дизельных выхлопов озябших машин…
В аптеку. А потом на привокзальную площадь, которая рядом с уличным рынком. Там Рыжий ждет в своем грузовике. Домой хочется. Домой.