Когда умру, я стану снегом
– Ты, смотрю, тут частая гостья. Местная, наверное? А я вот приезжая, не знаю еще толком никого. У меня дом на Заречной. С большими теплицами, видела может? – Людка кивнула. Видела. И слышала о том, что поставили их по весне всего за неделю. Что было диковинкой. Она и сама несколько раз проходила мимо, чтобы посмотреть на высокие стеклянные крыши, представляя себе, что это волшебные замки.
А торговка уже во всю описывала прелесть предлагаемой работы – всего-то ежедневно полоть грядки, выкидывать траву и рыхлить междурядья. Не весь день, нет. Только после обеда, когда она сама возвращается с рынка. А платить будет исправно, вечером. И ей бы работницу, ну хотя бы такую вот шуструю, как Людка. Не поможет ли с поиском?
На работу она, конечно, пошла сама, все равно больше никого не знала. А упускать такую возможность не хотелось. Труд был нелегким, хозяйка та еще самодурка, но Людка терпела. Полола, таскала тяжелые мешки с травой, рыхлила жирную землю аккуратно, боясь повредить корешки растений. Не дай бог, завянут. Попадет.
Хозяйка платила каждый день, хоть и мало. Но иногда давала пару скрюченных горьких огурцов или начинающие темнеть от парши помидоры. И даже в конце месяца выдала пол-литра подсолнечного пахучего масла, пакетик белых длинных семечек и тандырную горячую лепешку, щедро присыпанную тмином.
"Вместо премии. Привет из солнечного Узбекистана."
Людка домой, в общежитие, практически бежала, крепко сжимая сверток с подарками. Счастливая, захлебывалась слюной от аромата, исходящего от свежей лепехи. Сама она ела только второсортный кислый хлеб. Самый дешевый. Подсушивала его и грызла сухарями. Так он был приемлем на вкус и не портился.
На входе ее остановила вахтерша. Обрадовала.
" Скоро к тебе подселят соседку. Не будет скучно. Приберись."
Людка, немного опешив от новости, по пути в комнату захватила ведро и тряпку из кладовки. Пыль она и так протирала ежедневно. Та лезла сквозь огромные щели в окнах, как ошалелая, покрывая все вокруг ровным серым слоем. А полы стоит вымыть. Посвежее будет.
Гостинцы отложила. Побежала набирать воды. Навела порядок, хотя собственно помещение было практически пустым. Натерла полы, хорошо заливая пыльные щели между крашенными досками. И только потом, полюбовавшись на свежую и прибранную комнату, села за стол. Долго наслаждалась узорчатым выдавленным в середине цветком на лепешке. Затем налила в тарелку, на самое донышко, лужицу душистого, тягучего, словно мед, подсолнечного масла. Отщипывая кусочки хлеба, макала их в янтарную жидкость и клала на язык, рассасывала, жмурясь от удовольствия, и только потом медленно разжевывала и глотала. Необыкновенно вкусно!
12
Соседкой оказалась вертлявая разукрашенная Наташка, выпускница одиннадцатого, не сдавшая вступительные экзамены в институт. Родители по блату, через магарычи по всем знакомым, устроили ее, непутевую, в ПТУ. На тот же курс, где будет учиться Люда. Несмотря на вздорный и шебутной характер, Наташка была незлой. Делилась сладостями, которыми ее одаривали парни на дискотеках, и даже дала на первое время несколько тетрадей, с возвратом. Питалась соседка в столовой, так что за свои похлебки Люде не было стыдно. И несмотря на постоянные приглашения сожительницы погулять с ней в парке, сходить на городскую дискотеку, пробежаться по магазинам, она всегда отвечала Наталье отказом.
Потом как-то до Наташки дошло, что бедняге и надеть-то нечего. Попросила свою мать привезти мешок старых вещей. Людка и их не взяла. Слишком откровенные, кричащие. Она бы не смогла такие носить. Забрала из пакета только пару неношеных теплых рейтуз, фланелевую пижаму, вытянутую и линялую, да длинную вязаную кофту. Наташка, к радости, не обиделась. И, кажется, даже вздохнула с облегчением. Соперничества она, долговязая и конопатая, боялась больше всего.
Подработки в теплице кончились одновременно с началом занятий в училище. Документы из школы, как и обещала, завуч затребовала сама, по почте. Возможно, и с матерью говорила, ведь не могла же та совсем её не искать… Но мать, к счастью или сожалению, так и не приехала – ни за Людкой, ни даже узнать, как устроилась дочь.
Пришлось смириться. Хотя, она ведь сама сбежала из дома. Без объяснений, своровав у матери деньги. Немного, конечно. Но все же стыдно было неимоверно. Потом, когда-нибудь потом, она заработает и вернет. Приедет домой, к матери и сестрам с подарками, в богатом полушубке, как у Наташки, в теплых сапожках на натуральном меху. Матери купит сумочку, ту самую, на которую та заглядывалась в кожгалантерейном отделе. Сестрам накупит бантов, белых, разноцветных, гофрированных. И сладостей, чтобы вдоволь. Но это потом, а сейчас ей предстояло выучиться.
И выжить…
13
Уснула только под утро, беспробудным, тяжелым сном. Как и когда пришел Рыжий, не слышала. Но очнувшись, увидела, что на столе стоит ведро, полное молока, аккуратно прикрытое вафельным белым полотенчиком. Она так и сидела в кресле, затекшая, помятая, с интересом рассматривая сквозь стекло Моську, вышедшую из будки и лающую на сороку. Та скакала рядом и нарочно дразнила дворнягу, понимая, возможно, что никуда собаке с цепи не деться.
Совсем как ей, Людмиле.
Интерес мужика, деревенского и неотесанного, был виден сразу. Но к чему ей, прикованной цепями, рваться, терзать себя нелепыми надеждами? Для нее все это теперь чуждо, обрыдло, бессмысленно…
***
С мужем, Игорем, Люда познакомилась на творческом вечере.
У стены, сжавшись от холода и смущения, стояла она, прикрывая одной туфлей сбитый и потрепанный носок другой туфли. Парень стоял неподалеку, топтался, точно также не понимая, что он тут делает.
В общем-то участие студентов было обязательным, поэтому, не взирая ни на что, пришлось идти. Иначе светил незачет по одному из предметов. Люда позволить себе такой роскоши не могла. Остаться без стипендии было подобно смерти.
Денег катастрофически не хватало, иногда приходилось голодать. Она устроилась на подработку – помощницей в студенческую столовую, и сразу после занятий шла туда. Чистила картошку, мыла полы, посуду, выполняя всю тяжёлую работу до позднего вечера. Не жаловалась.
Одна из поварих, тетка Зоя, вредная, на первый взгляд, татарочка, иногда тайком совала в ее сапог кусочки хлеба, завернутые в бумажную салфетку. Больше ничем помочь не могла. Заведующая была непомерно строга и таскать продукты не позволяла. Лучше – в помойное ведро. Поваров кормили раз в день, но Людмила числилась на полставки кухонной рабочей, и как оказалось – горячие обеды по правилам ей не положены. Но и тому, что было, она была безмерно рада. Надышавшись пряным сытым духом на кухне, вечером есть не так уж и хотелось. Зато Люда научилась из простых круп готовить разные вторые блюда и вкусные супчики.
Когда объявили о творческом вечере, посвященном празднику сбора урожая на опытном участке училища, она впервые пожалела, что ничего не выбрала из Наташкиных вещей. Ее два платья, стираные попеременно, смотрелись блеклыми тряпками даже днем, не говоря о том, что на праздничную одежду совсем не тянули. С грустью вспоминала тот бархатный отрез, который лежал дома в шифоньере. Мать обещала выкроить для дочери юбку к новому году. С белой блузой и кружевным жабо она смотрелась бы шикарно. Но теперь уже можно и не мечтать об этом.
Посылка, кстати, из дома все же пришла. Когда в один из будничных дней Людка вернулась с занятий и второпях заскочила в комнату в общаге, чтобы переодеться, то споткнулась о большой бумажный куль. Такой, как из-под макарон в столовой. Обрадовалась, может это для нее?
Куль действительно был предназначен для Люды. На самом дне лежало ее скомканное осеннее пальто, из которого она давно выросла, детские фотографии, выдранные из альбома с углами, домашние тапки, кружка, ложка и мешок сухарей. Ванильных, купленных по скидке на привокзальной площади. Люда со злостью скомкала свободный верх куля, запнула его под стол и, беззвучно давясь рыданиями, побежала на работу.