Босиком в саду камней 4

Как там Лин? Ах, да. Он же умер. Мы погибли, сорвавшись в пропасть…
Лииииин… С моих губ невольно срывается стон.
– Не спишь? Может, пить хочешь?
– Кто здесь?!
– Свои.
Я вижу в дверном проеме внушительную фигуру. Размером с весь этот проем. Кажись, мужик. Голос такой… сочный.
– Я войду? Можно?
– Как будто я могу тебе помешать.
Он медленно, слегка пошатываясь, подходит, берет с тумбочки стакан и наливает воду из пластиковой бутылки. А я силюсь разглядеть лицо ночного гостя. Голова у мужика забинтована. Волосы темные, те, что торчат поверх заляпанного бинта. Нос крупный, прямой, подбородок массивный, губы… такой знакомый изгиб, я не раз им любовалась.
  
У меня что, опять глюки?!
– Я сяду, можно? Хожу-то я еще не очень. Мне б табуреточку.
– Ты кто?!
Мужик плюхается на стул, и я невольно пугаюсь. Раздавит ведь казенную мебель своими габаритами! А он сует мне в руку стакан:
– Ты пей.
– Спасибо, – я машинально делаю глоток. – Ты хоть человек? Не плод моего больного воображения?
– Ага, человек. Из соседней палаты. Я к тебе каждый день хожу. То есть ходил. Пока ты без сознания лежала. Приоткрою дверь и смотрю. А сегодня набрался храбрости и решил познакомиться.
– Зачем ходил-то?
– А чтобы понять: мне хоть и хреново, но я все ж не овощ. Меня в нейрохирургию из Магнитогорска перевезли. У нас врачи не такие хорошие, как в Москве. Я тоже в реанимации валялся. Но недолго. И думал: лучше бы я умер.
– Хочешь на жизнь пожаловаться?
– Нет. Просто поговорить.
– Я Катя.
– Лихарев Иван.
– Кто?!
Лин Ван. Созвучно. Неужто это я его себе придумала?! Но как?! Нашарила своим помутненным сознанием в соседней палате?! И он откликнулся?!
– Я тебя видел когда был под наркозом. Мне две операции сделали, одну в Москве. Во, – он показывает на бинты. – Четыре часа в мозгах шарили. А я в это время с кем-то целовался. С тобой, похоже. Но ты была в каком-то чудном платье. И сам я почему-то мечом потом махал. Во глюки!
– Меня машина сбила, а тебя кто?
– Пашка Басмачов. Защитник бело-голубых. Я башкой о лед ударился, шлем слетел. Говорят, судороги были, а языком чуть не подавился. Игру, понятно, остановили.
– Игру?!
– Я хоккеист, форвард. Таранного типа.
– Понятно, что таранного.
В палате стало тесно. Лихарев огромен. Значит, в этой жизни мой князь хоккеист. Весело!
– Ну, рассказывай дальше, – вздыхаю я.
Нет, лучше не стало. Там с геометрией по-прежнему проблемы. И с пространственным воображением.
– А чего рассказывать? Я Пашку не виню, момент был игровой. Только моей карьере теперь конец. А я приглашение ждал. В Канаду. Я ж ничего больше не умею. Вот и думал: лучше бы я умер.
– Успеешь. Ты вот что… Помоги-ка мне сесть.
– А мне от зав отделением не влетит?
– Ты же вперся сюда? В палату к одинокой женщине. Не побоялся. Что не одетая. Что в домогательствах обвинят. А зав отделением боишься.
– Да я как-то об этом не подумал…
Думать это не твое, мы эти функции еще в прошлой жизни разделили, Лин! Господи, я вообще о чем?! Какой на фиг Лин! Это Лихарев Иван, форвард таранного типа! Вздыхаю:
– Не бойся, я пошутила. У меня больше половина функций еще не восстановилась. Так что я средний род. Просто хочу понять: ноги не держат, потому что ослабли, или это паралич? Я ведь в нейрохирургии?
– Точно.
– Давай, форвард. Подставь-ка мне могучее плечо. Сам-то не упадешь?
– Спрашиваешь! Я хожу еще плохо, но на ногах стою уверенно. Главное, чтобы голова не закружилась. Никак от этого не избавлюсь.
Это все равно, что прислониться к скале. Какой же он надежный! Я чувствую, как ноги подгибаются, но я их чувствую! Значит просто мышечная атрофия вследствие долгого лежания в бессознательном состоянии.
– Вы что ж творите-то?!
Нянечка. Полы пришла помыть. А тут цирк. Точнее, хоккей. Клюшка это я.
– Все нормально, бабушка, – Лихарев закрывает меня от атаки шваброй.
– А ну в постель, живо! Сейчас медсестру позову!
– Извините, мы погорячились.
Я ложусь обратно в постель. Ноги предательски дрожат, голова кружится. Устала. Но что хотела, выяснила. Я не инвалид. Местами может быть, но эти места необходимо уточнить.
Мне главное ходить. Не то, что этому придурку, который хочет играть в хоккей после двух операций на головном мозге. И романа с вдовствующей императрицей лет этак четыреста назад.
– Лихарев, на выход, – невольно улыбаюсь я. – На скамейку запасных. Сейчас пятерка капельницы заступит на смену. Я, может, хоть усну после этого.
– Так я еще зайду? Ты прикольная.
– Конечно. Я подробности хочу. Про хоккей.
Он прямо расцветает. Это его жизнь, его тема.
– Заметано. Я перед тем, как Пашка меня свалил, та-а-кой красивый гол забил!
– Молодец. И еще хочу понять: мы с тобой в реальности целовались или под наркозом? И почему тогда он получился один на двоих?
– Да ну тебя!
Смутился. А у меня от него, между прочим, двое детей! Вот как ему об этом сказать?!
 
Выписка
 
Времечко меж тем течет. Не бежит, куда ему, в больничных-то стенах. Я уже могу вставать. Потихоньку могу ходить, пока еще по стеночке. А Лихарев так и вовсе – одной ногой за порогом.
Но явно не торопится. Хотя весна за окном, так хочется на волю! Я все чаще ловлю на себе вопросительный взгляд Ивана. Неужели вспомнил?!
И хоккеиста моего почему-то не выписывают. Хотя, чего его здесь дальше-то держать? В окно я вижу его друзей. Крутые такие парни. Убойные просто! Хоккейная команда. Ни единого шанса познакомиться с ними у меня раньше не было.
На хоккей я не хожу. Игры не смотрю, даже в фоновом режиме. У меня другие интересы. Дорамы. Одну из которых я себе и сочинила, чтобы выжить.
В открытое окно я слышу, как парни ржут. Весело им. Да еще весна. По больничному скверику фланируют хорошенькие медсестрички. Спускается Лихарев. И все становятся серьезными.
Я хочу знать подробности. У Лина спрашивать бесполезно. То есть, у Лихарева. Он и сам может не знать, почему завис здесь, в Москве. Поэтому плетусь к нашему лечащему врачу.
Сан Палыч аккуратен, дотошен, трудолюбив. Образец зав отделения. Симпатичный. Хотя не герой моего романа. Моего отправили на процедуры, бинты снимать. На этот раз окончательно. Следующий этап – выписка.
– Катя? Заходи, садись.
– Спасибо.
Плетусь к диванчику, на который пристраиваю свой тощий зад. Откидываюсь на спинку: по щекам струится пот. Ловлю на себе внимательный взгляд Сан Палыча. Силюсь улыбаться:
– Я в порядке. Куда меня головой-то положило?
– На бордюр.
– Хороший был бордюр. Крепкий, – невольно трогаю голову. – Скажите, вы считаете меня нормальной?
– Язвишь ты, как здоровый человек.
– Это мой способ защиты. Не рыдать же. Хотя на самом деле мне хреново. Но я не жаловаться пришла.
– А зачем?
Он щелкает мышкой и всем корпусом поворачивается ко мне. Типа: внимательно.
– Скажите, Лихарев сможет играть в хоккей?
– А ты ему кто? Чтобы я отвечал на твои вопросы. Это ведь врачебная тайна. Твоего имени нет в списке лиц, которые могут получать исчерпывающую информацию о состоянии здоровья Вани.
– Я его девушка.
– Девушек на свете много.
– Ну, хорошо: невеста.
– Катя, ты замужем!
– Официально да. Но фактически уже нет. Я хочу подать на развод, потому что встречаюсь с другим.
– Где?! В больничной палате?!
– Место не имеет значения. Главное, что у нас чувства.
– И ты хочешь, чтобы я поверил в твою историю?! Будто бы ты перенеслась в Средневековый Китай и перетащила туда и Лихарева?!
– В эпоху Мин, – уточняю я. – В альтернативную историю. Я поначалу путалась в китайских именах. Пока себя и Лина туда вписывала. Лихарева то есть. Но в итоге мы вписались. И удачно. Мы там поженились.
  
– Пожалуй, тебе тут надо задержаться. Головой ты серьезно ударилась.