Господин следователь. Книга 12 (СИ)

Я только пожал плечами. Не уверен, стоит ли говорить с Абрютиным. Возможно, старый военный лекарь и прав. Елисеев, как медик, еще неопытен, надо учиться и учиться. Подумать нужно, потому как ужасно не хочется, чтобы начинающие врачи учились на мне.
— Так вы из-за Елисеева и пришли? — спросил я. — Скажу, что поговорить я поговорю, но обещать не могу. Елисеев, помимо того, что неумеха, еще и изрядный наглец.
  
— Да бог с ним, с лекаришкой-то этим, — отмахнулся Федышинский. Задумчиво посмотрев на бутылку, взял ее в руку, а потом решительно поставил на стол. — Пожалуй, что мне на сегодня и хватит…
— Михаил Терентьевич, а не заболел ли ты часом? — слегка обалдел я, от растерянности переходя на ты. Ладно, если доктор не пьет, но коли не допивает?
— Хуже, — изрек доктор. Посмотрев мне в глаза, сказал: — Я, Иван Александрович, влюбился.
— Фух, слава тебе господи, — выдохнул я с облегчением. — А я уж невесть что подумал. А коли влюбился, так чего в этом плохого?
— Плохого бы ничего не было, ежели, было бы мне столько лет, как и тебе, — сообщил Федышинский. — Ну, или хотя бы лет сорок… Только не говори, что любви все возрасты покорны. Это я и так знаю.
— Пойду-ка самоварчик поставлю, — решил я, поднимаясь из-за стола. — Ежели советоваться да о любви говорить, так это дело лучше под чай.
Под водочку тоже можно, но мы с господином доктором больше не пьем.
Татьяна молодец — оставила мне «эгоист» с водой, даже угли засыпала. Как чувствовала, что хозяин чайку захочет. А закипит мой самоварчик быстро, и кипятка на две чашки хватит.
Вернувшись, спросил:
— Так советоваться-то о чем? В любви, Михаил Терентьевич, советчиков не бывает.
— А не удивлен, что к тебе пришел? — поинтересовался Михаил Терентьевич, тоже переходя на ты. Но раз такой разговор пошел — то «выкать» нелепо.
— Так чему удивляться? — хмыкнул я. — Пришел и пришел.
Про себя подумал — если пришел ко мне, к сопляку, значит, больше поговорить ему не с кем. Или, на самом-то деле, доктору не совет нужен, а что-то еще, конкретное. Пожалуй, это вернее. Скажем, я бы поперся к кому-то, чтобы сообщить — дескать, влюбился? Да кому какое дело до моих чувств?
— Михаил Терентьевич, тебе с деньгами помочь? — поинтересовался я. — На свадьбу надо?
Сам прикинул — смогу ли выделить что-то доктору на свадьбу? Наверное, рублей пятьдесят, а то и сто, найду. А больше — мне уже жалко. Нет, нашел бы и больше, но как он отдавать станет? У Федышинского, насколько помню, на богадельню траты большие.
Чуть не забыл — мне ведь Литтенбрант еще пятьдесят рублей должен. И он, похоже, тоже забыл. Ладно, буду считать, что это подарок Сашке, моему крестнику.
— А как догадался, что я жениться хочу? — заинтересовался доктор.
— А что тут догадываться? — вскинул я брови. — И следователем не надо быть, чтобы знать — живешь ты с Софьей Прыгуновой, прости, отчество запамятовал. Выглядишь вполне счастливым. Весь обстиранный, обихоженный. А так как человек ты серьезный и обстоятельный — вывод один, что намерения у тебя самые серьезные. Вон, даже пить бросил. Следующий шаг — свадьба. Потому и спрашиваю — не денег ли нужно?
— Нет, на свадьбу мне денег не надо, свои имеются, а вот моим шафером я тебя попрошу стать, — хмыкнул Федышинский. — Конечно, не возбраняется и без шафера, но Софья желает, чтобы все, как положено. Чтобы и платье свадебное, и свидетели венцы над головами держали.
— Неожиданно, — признался я.
Прислушался, услышал, что «эгоист» мой давно свистит, требует, чтобы его выключили. Как бы не выкипел!
Сорвавшись с места, побежал на кухню и принялся заваривать чай. Не стал «перебарщивать» с заваркой, да и кипятка мало. Вернувшись, повинился:
— Прости, Михаил Терентьевич, отвлекся. Ты мне про шаферство стал говорить… Дескать, хотел меня в свидетели позвать? А постарше-то никого нет?
— Так кого мне еще просить? — развел руками доктор. — Друзей у меня здесь нет, не обзавелся, а приятели да знакомые, из тех, кто нужен — те не пойдут. Кого-то из земских врачей позвать? Можно, но… — скривился Федышинский. — Мне нужен человек уважаемый, такой, чтобы… Ну, солидный такой.
— Еще желательно, чтобы при орденах и в мундире, — развеселился я.
Доктор забыл добавить — нужно, чтобы к мундиру с орденами шафер еще был «безбашенный». Ну, кто отважится стать свидетелем на свадьбе немолодого статского советника в отставке и портнихи, имеющей неважную репутацию? Абрютин? Нет, исправник не пойдет, и я его понимаю. Ко мне Василий пойдет, но здесь совсем другой коленкор. Неприлично-с. А коллежскому асессору и кавалеру Чернавскому простительно.
— Так что скажете, Иван Александрович? — с беспокойством посмотрел мне в глаза доктор. — Согласны?
— Предложение, разумеется, неожиданное, но стать шафером на вашей свадьбе почту за честь, — признался я.
Будь на месте доктора кто-то другой, отказался бы, не задумываясь. Но Михаила Терентьевича уважаю.
— Вот и ладно, — кивнул доктор. — А я боялся, что ты смеяться станешь — мол, старик на молоденькой женится. Прям, как на картине.
— Это вы про «Неравный брак» Пукирева? — спросил я. — Так там дедуля, которому за семьдесят, на барышне молоденькой женится. А ты у нас еще и не старый. Пятьдесят с небольшим — разве возраст? И Софье (я малость замялся, а потом, неожиданно для себя, вспомнил отчество) Ильиничне не шестнадцать, как на картине, а лет двадцать.
Раз отчество вспомнил, то вспомнился и возраст Соньки — двадцать три года. Во внучки невеста жениху не годится, как на картине Пукирева, но в дочери — вполне сойдет. Разница в тридцать лет — вполне серьезно.
Федышинский посмотрел на меня с сомнением — дескать, я ему заливаю или говорю правду? Но спорить не стал. Наверное, он и сам так считает, а иначе не решился бы жениться на молодой женщине.
— Там ведь еще кое-что, на картине, — продолжил я. — Зрителю видно, что барышня выходит замуж не по любви, а из-за чего-то другого — отцовские долги покрыть, или семью из нищеты вывести. А Софья Ильинична, сколь знаю, не бедствует. Деньги сама на себя зарабатывает, половина дома есть.
— Тут ведь еще какая заковыка, — сказал Федышинский. — Предложил я Софье отсюда уехать… Ну, сам понимаешь, почему.
Понимать понимаю, но вслух говорить не стану. Тем более, что я и сам нечто подобное предполагал. Опасался, что уедет наш эскулап из города, и останется Череповец без патологоанатома.
— Если уезжать соберешься, малость повремени, — попросил я. — Михаил Терентьевич, не припомню — говорил тебе или нет? Батюшка мой собирается в столице училище для полицейских открыть. У меня задумка — пригласить вас вести судебную медицину, а еще, чтобы поучил полицейских оказывать первую помощь.
— Да какой из меня преподаватель? — удивился доктор. — Я практик, не теоретик.
— Михаил Терентьевич, не скромничай, — отмахнулся я. — Вон, как ты Аньку мою учил — так и полицейских учить станешь. Тут как раз медик с большой практикой нужен, а не теоретик. Чтобы полицейский, после твоих занятий, мог и вывих вправить, и рану перевязать, и роды принять. А еще про Крымскую войну будешь рассказывать. Военный лекарь — идеальная фигура для преподавателя.
Будущих заместителей исправника по оперативной работе следует не только учить, но и воспитывать.
— Жить в Питере дорого, — с сомнением покачал головой Федышинский. — А мне и семью содержать, и про богадельню не позабыть. А Соня не желает мать оставлять. Старая она.
Старая? Сонькиной матери, вроде, меньше лет, нежели самому доктору.
— Преподавателю казенная квартира положена, дрова, — принялся искушать я доктора. — Опять-таки, кто вам помешает еще и практикующим врачом быть? И матушку ваша супруга с собой может взять.
  
— Подумать надо как следует, а уж потом решать, — рассудительно сказал доктор.
Но не отказался, уже хорошо.
— Спешить вам некуда, думайте на здоровье.
— Подумаем, — пообещал Федышинский. Слегка замявшись, признался: — В положении Софья. Вот, поженимся, дождемся родов — а там, как бог даст.