Жизнь Пи (СИ)
Неловкое молчание, повисшее после всех положенных «здравствуйте» и «добрый день», нарушил священник. С гордостью в голосе он промолвил:
— Ваш мальчик — примерный христианин. Надеюсь, вскоре он начнет петь в нашем хоре.
Родители, пандит и имам уставились на него удивленно.
— Вы, должно быть, ошиблись. Писин — примерный мусульманин. Он не пропускает ни одной пятничной молитвы, да и в изучении Священного Корана продвигается превосходно, — так сказал имам.
Родители, священник и пандит уставились на него недоверчиво.
Тут вмешался пандит:
— Оба вы ошибаетесь. Он — примерный индуист. Я часто вижу его в храме — он приходит для даршана и совершает пуджу.
Родители, имам и священник уставились на него в полном изумлении.
— Нет, никакой ошибки! — возразил священник. — Я этого мальчика знаю лично. Это Писин Молитор Патель. И он — христианин.
— Я тоже его знаю и могу вас заверить: он — мусульманин! — заявил имам.
— Чепуха! — воскликнул пандит. — Писин родился индуистом, живет как индуист и умрет индуистом!
Три волхва уставились друг на друга с напряженной опаской.
«Господи, отврати от меня их взоры», — взмолился я про себя.
Все взоры разом обратились на меня.
— Писин, как же так? — требовательно вопросил имам. — Индуисты и христиане — идолопоклонники! Многобожники!
— А мусульмане — многоженцы, — не остался в долгу пандит.
Священник глянул на них искоса.
— Писин, — прошептал он, обращаясь ко мне одному, — ты что, забыл? Спасение — только во Христе!
— Вздор! — перебил его пандит. — Христиане ничего не смыслят в религии!
— Верно, — подтвердил имам. — Они сбились с пути Господня давным-давно.
— А где в вашей религии Господь? — огрызнулся священник. — Ваш Аллах даже ни единого чуда вам не явил! Что это за религия такая — без чудес?
— А что это у вас за цирк такой с мертвецами, которые из гробов скачут? Для нас, мусульман, главное чудо — вот оно: чудо бытия как оно есть! Птицы летают в поднебесье, дождь проливается в свое время, урожай зреет на полях. Каких еще чудес нам желать?
— Перышки и дождички — это, конечно, очень мило, но мы желаем знать, что Бог воистину с нами.
— Ой ли? А что вы сделали, когда Бог и вправду был с вами? Попытались убить его! Приколотили гвоздищами к кресту! Да уж, достойно встретили пророка, ничего не скажешь! Пророк Мухаммед, да пребудет с ним мир, как-то обошелся безо всей этой неприличной чепухи. Принес нам слово Божье и прожил почтенную жизнь. И упокоился в преклонном возрасте.
— Слово Божье?! Этот ваш безграмотный купец?! Тоже мне божественное откровение посреди пустыни! Да на него просто падучая нашла от верблюжьей качки! Или мозги напекло!
— Пророк, да пребудет с ним мир, нашел бы, чем вам ответить, будь он жив, — сощурил глаза имам.
— Да только помер он, вот незадача! Христос-то жив, а ваш старый «да пребудет с ним мир» — помер, помер, помер!
Но тут вмешался пандит, тихо промолвив по-тамильски:
— Не в этом дело. Вопрос в том, почему Писин связался с этими чужеземными религиями.
У имама и священника чуть глаза не выскочили из орбит. Оба были тамилами.
— Бог един для всех! — выпалил священник.
Имам решительно кивнул, переходя на сторону недавнего соперника:
— Есть только один Бог.
— Вот только мусульмане с этим своим единым Богом вечно бунтуют да смутьянят. Ясно как день, что ислам никуда не годится. Мусульманам невдомек, что такое настоящая культура! — провозгласил пандит.
— Что же, настоящая культура должна делить людей на касты? На рабов и господ? — пропыхтел имам. — Индуисты держат народ в рабстве и поклоняются разряженным куклам!
— И золотому тельцу, — подхватил священник. — Ползают на коленях перед коровами!
— А христиане ползают на коленях перед белым человеком! Прихвостни чужеземного бога! Да любому настоящему индийцу на них смотреть тошно!
— Точно, а еще свиней едят. И вообще, людоеды, — добавил имам, чтобы все было по-честному.
— Вопрос в том, — проговорил священник с холодной яростью, — что нужно Писину: настоящая религия или мифы из книжек с картинками?
— Боги — или идолы? — в тон ему торжественно вопросил имам.
— Наши боги — или боги поработителей? — прошипел пандит.
Раскраснелись все трое — трудно было сказать, кто сильнее. «Того и гляди передерутся», — мелькнуло у меня в голове.
Но тут отец примирительно простер к ним руки.
— Господа, господа, прошу вас! — вмешался он. — Позвольте вам напомнить, что в нашей стране признана свобода вероисповедания.
Три лица, багровые от злости, обратились к нему.
— Вот именно! Вероисповедания — одного! — возопили три волхва в один голос, и каждый наставительно воздел указующий перст, будто пресекая все возможные возражения жирным восклицательным знаком.
Но это невольное единодушие — что в возгласе, что в жестах — только подлило масла в огонь. Руки тотчас опустились, и каждый служитель веры запричитал и завздыхал уже на свой лад. Отец и мать только смотрели на них, не зная, что и сказать.
Наконец к пандиту вернулся дар связной речи.
— Господин Патель! Набожность Писина достойна всякого восхищения. Всегда отрадно видеть юношу, столь страстно преданного Богу, а в наше беспокойное время — особенно. И все мы с этим согласны. — Имам и священник кивнули. — Но он не может быть индуистом, христианином и мусульманином одновременно. Это невозможно. Он должен выбрать что-то одно.
— Не вижу в этом ничего ужасного, но, полагаю, вы правы, — сказал отец.
Волхвы что-то пробормотали в знак согласия и вслед за отцом возвели очи к небесам, откуда, видимо, должно было снизойти решение. Только матушка смотрела на меня.
Тишина тяжко навалилась мне на плечи.
— Гм… ну, Писин? — поторопила меня матушка. — Что ответишь?
— Бапу Ганди сказал: «Все религии истинны». Я просто хочу любить Господа, — выпалил я и, покраснев, потупился.
Смущение мое передалось остальным. Никто не вымолвил ни слова. А мы, надо сказать, стояли неподалеку от статуи Ганди, изображавшей Махатму на прогулке — с тростью в руке, с усмешкой на губах и озорным прищуром. Хочется верить, что он слышал наш разговор, но куда внимательней прислушивался к тому, что творилось в моем сердце.
Отец кашлянул и проговорил вполголоса:
— По-моему, именно это мы все и стараемся делать — любить Господа.
Я чудом не захихикал. Услышать такое от человека, который на моей памяти ни разу не переступил порог храма с подобающими намерениями! Но, как ни смешно, это сработало. В самом деле, нельзя же упрекать мальчика за стремление любить Бога! Натянуто улыбаясь, три волхва отступили и двинулись дальше по своим делам.
Отец смерил меня долгим взглядом, будто хотел что-то сказать, но так и не собрался.
— Кому мороженого? — спросил он и, не дождавшись ответа, поспешил к ближайшему лотку.
Матушка смотрела на меня дольше — взглядом, полным нежного недоумения.
Вот так я и приобщился к межрелигиозному диалогу. Отец купил три порции мороженого в вафельных стаканчиках, и мы съели его на ходу, продолжая воскресную прогулку в необычном для нас молчании.
24
То-то Рави повеселился, когда обо всем прослышал!
— Ну что, Свами Иисус, собираешься в хадж? — ухмыльнулся он и сложил перед собой ладони в намаскаре. — Мекка зовет небось? — И осенил себя крестом. — Или все-таки в Рим — станешь очередным папой Пием? — И начертал в воздухе греческую букву, дабы смысл насмешки от меня не укрылся. — А в иудеи почему до сих пор не подался? Обрезаться, что ли, никак не выберешься? С твоими темпами недолго и вечный праздник себе устроить. Сам смотри: по четвергам — к индуистам, по пятницам — в мечеть, по субботам — в синагогу, по воскресеньям — в церковь. Еще три религии — и дело в шляпе!
И прочие издевательства — все в том же духе.
25