Перемирие (СИ)

— Благодарю. Завтрак, как всегда, бесподобен.
Я откинулся на спинку стула и потянулся к корзине за булочкой. Морозов отставил чашку и выпрямился, глядя куда-то поверх моей головы.
Вера молча наблюдала за ним, а потом осторожно спросила:
— Думаете, действительно появится в Северске сегодня?
Я посмотрел на неё поверх чашки.
— Возможно. Но столица редко делает что-то просто так. Если ревизор едет инкогнито, значит, у ведомства есть причина не доверять местному князю. Или…
  
Морозов тихо хмыкнул:
— Этот пришлый уже прикормлен «Бастионом», — закончил он за меня фразу. — И тогда его первая прогулка по лесу окажется и последней. А нам потом придется объясняться со столичными мастерами, куда делся их очень важный человек.
Я кивнул. Вера отвела взгляд, поправила бумажную салфетку:
— В таком случае, надеюсь, ревизор окажется умнее. И не станет связываться с промышленниками, — тихо произнесла она, а затем повернулась ко мне и добавила извиняющимся тоном. — Прошу меня простить, Николай Арсентьевич, у меня еще много дел. Я разбираю корреспонденцию покойного князя. В архиве оказалось полно писем, на которые никто не отвечал. Часть адресатов наверняка желают получить ответы.
— Конечно, Вера Романовна, — ответил я. — Если понадобится консультация — обращайтесь.
Секретарь встала из-за стола: спокойно, не спеша, будто и не собиралась придавать уходу особого значения. Легко провела рукой по подолу платья, выровняла складки и направилась к двери.
Когда за ней закрылась створка, в комнате на мгновение стало тише. Никифор проводил её задумчивым взглядом, почесал за ухом и тяжело вздохнул. Потом, как будто вспомнив, что у него есть обязанности, собрал со стола пустые чашки и блюдца. Двигался он при этом медленно, с теми самыми нарочито громкими вздохами, какими обычно пользуются, когда очень хотят, чтобы их заметили.
— Говори уже, — предложил я, облокотившись на спинку кресла. — Вижу же, что у тебя ко мне разговор есть.
— Прямо уж разговор, — пробурчал Никифор с показной невинностью, будто только что решил, что и сам не понимает, о чём я говорю.
Он прошаркал к стулу, уселся напротив, сложил руки на столе, сцепив пальцы. Вид у домового был важный, почти официальный, как у человека, собирающегося озвучить решение суда.
— Это даже разговором назвать нельзя… — протянул он, покачав головой, — так, дружеская беседа.
Я молча приподнял бровь, дожидаясь продолжения. Домовой шумно выдохнул, поглядел в потолок, потом на меня и, наконец, решился:
— Вот скажите, княже… хорошо ли вам живется в доме?
Я понял по его задумчивому лицу, что монолог только начинается, а значит, продлится до самого ужина, если не направить его в нужное русло. Поэтому, не дожидаясь, когда Никифор наберёт обороты, я осторожно перебил:
— Что-то случилось?
Домовой моргнул, посмотрел на меня с неподдельным удивлением, потом оглянулся через плечо, словно проверяя, не обращаюсь ли я, часом, к кому-то ещё.
— У кого? — искренне удивился он. — У вас что-то случилось?
Я открыл рот, но тут в разговор спокойно вмешался Морозов, похоже, прекрасно предугадывавший развитие этой сцены.
— Никифор, князь спрашивает, что у тебя случилось, — пояснил он с лёгкой усмешкой, делая ударение на последнем слове.
Домовой нахмурился, почесал лоб и уставился на нас обоих, как на двух заговорщиков.
— А что со мной может случиться? — произнёс он наконец, с искренним возмущением в голосе. — В моём-то доме?
Никифор развёл руками, как будто этим всё объяснял.
— Я ж тут, можно сказать, при своём очаге, под крышей, которую сам держу. Князь цел, воевода пьёт чай, Вера Романовна, душа-девица, на ногах, Мурзик жив-здоров. Так что всё как обычно.
Он помолчал, почесал затылок и добавил, уже тише:
— Ну, разве что… странности пошли. Но это ведь не «случилось», а так, погодка северская. То ли ветер не туда дует, то ли кто-то за домом шуршит, а вроде и не шуршит…
— Что ты хотел обсудить? — терпеливо, спокойно, без нажима продолжил спрашивать воевода, словно пытался разговорить ребёнка, упрямо уходящего от темы беседы.
Я был ему откровенно благодарен, потому что сам я точно бы не справился. С домовым надо было уметь разговаривать: мягко, но с уважением, не слишком настойчиво, иначе он просто замкнётся в себе и будет обиженно молчать до следующей недели.
Никифор снисходительно взглянул на Владимира, словно на ученика, которому в сотый раз доводится объяснять элементарное, и покачал головой:
— О деле, конечно. Стал бы я просто так тратить время князя. Николай Арсентьевич у нас человек важный, занятый. И время у него на вес золота.
Домовой произнёс это с таким видом, будто лично следит за расходом каждой минуты моей жизни и намерен подать отчёт.
Мы с Морозовым переглянулись и синхронно промолчали. Оба понимали, что любое неосторожное слово — и Никифор уйдёт в обиженную оборону, где уже ничего не добиться.
Домовой помолчал немного, ожидая, что кто-то из нас всё-таки что-нибудь скажет. Когда понял, что этого не случится, тяжело вздохнул и повернулся к окну.
Снаружи пролетел большой шмель, ударившись о стекло с гулким «бум» и тут же возмущённо зажужжал, прежде чем улететь.
Где-то во дворе залаял Аргумент. Поначалу глухо, потом громче, будто подтверждая, что дежурит исправно.
Никифор понаблюдал за всем этим, как человек, которому непременно нужно убедиться, что мир за окном всё ещё работает.
— Тут такое дело, — начал домовой, понизив голос, будто собирался сообщить нечто исключительно важное. — В подполе, понимаете ли, мышей развелось.
Он вздохнул тяжело, с видом человека, на чьи плечи легла миссия спасения отечества, и добавил с горечью:
— Раньше я с ними сам справлялся, без лишних хлопот. А нынче никак не выходит извести эту беду окаянную.
Он развёл руками, словно показывая масштаб бедствия.
— И чем я могу помочь? — машинально спросил я, прежде чем сообразил, что сказал глупость.
Морозов мгновенно отреагировал: пнул мой ботинок под столом — не сильно, но выразительно.
Я поморщился, поняв намёк, но было поздно.
— Кому помочь? — с самым невинным видом уточнил домовой, глядя на меня прищуром, от которого не укрылось бы даже дыхание неосторожного слова.
— Как нам решить вопрос с мышами, — подчеркнул я, исправляясь, и постарался говорить так спокойно, будто именно это и хотел сказать с самого начала.
Никифор усмехнулся, дав понять, что прекрасно видит, как кто-то пытается выкрутиться, но решает великодушно не замечать очевидного. Он тяжело вздохнул, постучал пальцем по столу и кивнул:
— Вот это уже другой разговор. Потому как дело общее. Дом у нас один, и если мыши распоясались, это не только моя забота.
Я краем глаза увидел, как Морозов сдерживает усмешку, пряча её в кружке с чаем, и подумал, что, похоже, этот разговор только начинается.
— Как вы это решить-то сможете, Николай Арсентьевич? — с неподдельным интересом осведомился Никифор, глядя на меня. — Не станете же вы, не дай Всевышний, в кладовой или в погребе между корзинами со снедью прятаться и пугать этих подлых грызунов?
Он сказал это с серьёзным видом, будто я действительно мог на такое решиться.
— Всё верно, — осторожно согласился я, стараясь не усмехнуться и не показать, насколько нелепым было это предложение.
После моих слов повисла тишина. Она была густой, вязкой, такой, когда уже чувствуешь, что разговор вот-вот примет странный оборот.
Воевода, не отрываясь от стола, незаметно толкнул меня ногой под колено. Мол, не суетись. Не перебивай. Пусть договорит. Я послушно промолчал.
  
Домовой тем временем покачал головой, будто собирался вынести важное решение. Потом шумно втянул воздух, поправил жилетку и с важным видом произнёс:
— Нам нужен мышелов.
Он сказал это торжественно, почти с облегчением, словно произнёс имя героя, который спасёт наш дом от катастрофы.